Сотников, часть 2

стеной. Впрочем, вряд ли это был сон - скорее усталое забытье накакой-нибудь час. Вскоре, однако, тревога разбудила его, и Рыбак открылглаза, не сразу поняв, где он. Рядом в темноте тихонько звучал разговор,слышался детский знакомый голос, сразу же напомнивший ему про Басю.Изредка его перебивал хрипловатый старческий шепот - это вставлял своеслово Петр. Рыбак прислушался к их тихой ночной беседе, напоминавшейшуршание соломенной крыши на ветру.

   - Сперва хотела бежать за ними, как повели. Выскочила из палисадника, атетка Прасковья машет рукой: "Ни за что не ходи, говорит, прячься". Ну,побежала назад, за огороды, влезла в лозовый куст. Может, знаете, большойтакой куст в конце огородов у речки? Густой-густой. За два шага стежечкана кладку - как сидишь тихо, не шевелишься, нисколечко тебя не видно. Ну,я и залезла туда, выгребла местечко в сухих листьях и жду. Думала, какмамка вернется - позовет, я услышу и выбегу. Ждала-ждала - не зовет никто.Уже и стемнело, стало страшно. Все казалось, кто-то шевелится, крадется, ато станет, слушает. Думала: волк! Так волков боялась! И не заснуланисколечко. Как стало светлеть, тогда немного заснула. А как проснулась,очень есть захотелось. А вылезть из куста боюсь. Слышно, на улице гомон,какие-то подводы, из хат местечковых все выгружают, куда-то везут. Так ясидела и сидела. Еще день, еще ночь. И еще не помню уже сколько. Настежечке, когда бабы полоскать идут, так мне их ноги сквозь листву видать.Все мимо проходят. А мне так есть хочется, что уже и вылезть не могу. Сижуда плачу тихонько. А однажды кто-то возле куста остановился. Я затаиласьвся, лежу и не дышу. И тогда слышу, тихонько так: "Бася, а Бася!" Гляжу,тетка Прасковья нагнулась...

   - А ты не говори кто. Зачем нам про все знать, - спокойно перебил ееПетр.

   - Ну, тетка одна дает мне узелок, а там хлеб и немножко сала. Я каквзяла его, так и съела все сразу. Только хлеба корочка осталась. А потомкак схватил живот... Так больно было, что помереть хотела. Просила и мамуи бога - смерти просила.

   Рыбак под стенкой зябко поежился - так это прозвучало по-житейскизнакомо, будто перед ним исповедовалась какая-нибудь старушка, а нетринадцатилетняя девочка. И сразу же этот ее рассказ вызвал в немвоспоминание об одной девяностолетней бабке из какой-то лесной деревушкипо ту сторону железной дороги. Они тогда вышли из лесу спросить пронемцев, часок отдохнуть в тепле, ну и перекусить, конечно. В избе, чтостояла на отшибе, никого не оказалось, лишь одна забытая богом глухаябабка сидела на печи, свесив на полок босые ноги. Пока они курили, бабкаустало сетовала на господа бога, который не дает ей смерти и такмучительно растянул ее никчемную старушечью жизнь. Оказавшись одна и безродственников, она еще после той войны прижилась возле малознакомых, чужихлюдей, которым надо было растить детей, досмотреть возле хаты. Видно,хозяева рассчитывали, что лет пять старушка еще продержится, тем временемподрастут дети, а там, гляди, придет срок - и на кладбище. Но срок этот непришел ни через пять, ни через пятнадцать лет, задержалась старушка учужих людей. За это время повырастали малые, погиб на финской войнехозяин, хозяйка сама едва сводила концы с концами - что ей было до