Сотников, часть 2

случалось, и сказала, что он должен во всем признаться отцу.

   Решиться на это признание было не просто. Пока набирался решимости,минул час или больше, и наконец сам не свой он открыл дверь отцовскойкаморки.

   Отец работал. Как всегда, низко склонившись над подоконником,сосредоточенно ковырялся в часовом механизме. Правая его рука в чернойперчатке бессильно покоилась на коленях, а левая ловко колупала, винтила,разбирала и складывала разные маленькие блестящие штучки, из которыхсостояли часы. На стенах не в лад друг другу размахивали маятниками,звякали и тикали два десятка дешевых, размалеванных по циферблату ходиков,несколько будильников, угол занимал громоздкий, принесенный накануне израйкома деревянный футляр с тяжелыми гирями. Отец не обернулся напоявление сына, но, как всегда безошибочно узнав его, совершенно некстатитеперь спросил бодрым голосом:

   - Ну как дела, молодой человек? Одолел мариниста?

   Мальчик проглотил неожиданно подскочивший к горлу комок - накануне онпринялся читать Станюковича. Из других книжек, лежавших в огромномдедовском сундуке, уже мало что осталось им непрочитанного, разве чтособрание сочинений Писемского и несколько разрозненных томов Станюковича,один из которых третьего дня и выбрал ему отец. Но теперь было не до книг,и он сказал:

   - Папа, я брал твой маузер.

   Отец как-то странно мотнул головой, отложил пинцет, привычным движениемруки снял очки и строго посмотрел на сына.

   - Кто разрешил?

   - Никто. И это... Он выстрелил, - упавшим голосом произнес сын.

   Ничего не говоря больше, отец встал и вышел из комнаты. Он же осталсястоять у двери с таким чувством, будто его сейчас должны положить под ножгильотины. Но он знал, что виноват, и готов был принять самую беспощаднуюкару.

   Вскоре отец вернулся.

   - Ты, щенок! - сказал он с порога. - Какое ты имел право без разрешенияпритрагиваться к боевому оружию? Как ты посмел по-воровски лезть в комод?

   Отец долго и нещадно отчитывал его - и за неосторожность, и за выстрел,который мог причинить несчастье, и больше всего за тайное его своеволие.

   - Единственное, что смягчает твою вину, так это твое признание. Толькоэто тебя спасает. Понял?

   - Да.

   - Если сам, конечно, надумал. Сам?

   Чувствуя, что окончательно гибнет, мальчик кивнул, и отец успокоенно,протяжно вздохнул.

   - Ну и за то спасибо.

   Это было уже слишком - ложью покупать отцовское спасибо, в глазах унего потемнело, кровь прилила к лицу, и он стоял, не в силах сдвинуться сместа.

   - Иди играй, - сказал тогда отец.

   Так, в общем, легко обошлось ему то ослушание - наказание ремнем егоминовало, но его малодушный кивок болезненной царапиной остался саднить вего душе. Это был урок на всю жизнь. И он ни разу больше не солгал ниотцу, ни кому другому, за все держал ответ, глядя людям в глаза. Видно, и