Сотников, часть 2

добротного дома. Напротив, через улицу, у штакетника, отгораживающегосквер, и возле двух облезлых будок-ларьков застыли пять-шесть десятковлюдей, также явно чего-то ожидавших. Стало похоже, что их небольшаяпроцессия прибыла к месту назначения - дальше дороги не было.

   И тогда Сотников увидел веревки.

   Пять гибких пеньковых петель тихо покачивались над улицей, будтодемонстрируя перед всеми отменную надежность своих толстых, со знаниемдела затянутых узлов. Висели они на перекладине старой, еще довоеннойуличной арки. "Пригодилась", - мелькнуло в голове у Сотникова, сразуузнавшего это традиционное для райцентра сооружение - точно такая же аркабыла когда-то и в его городке. Перед праздником ее убирали дерезой ихвоей, прилаживали наверху лозунг, написанный чернилами на куске обоев.Рядом перед исполкомом собирали праздничные митинги, и под невысокимпролетом арки проходили колонны учеников из двух школ, рабочих льнозавода,мастерских и тарного комбината. На крестовине вверху обычно горела звездаиз фанеры или развевался на ветру флажок, придававшие особо торжественнуюзавершенность всему сооружению. Теперь же там ничего не было, только настолбах из-под почерневших реек-лучин выглядывали бумажные обрывки датрепыхался на ветру какой-то вылинявший лоскут размером с уголокпионерского галстука. Оккупанты принесли на арку свое украшение в видеэтих новеньких, наверно специально ради такого случая выписанных сосклада, веревок.

   А он думал, будет расстрел...

   Двое - полицай и еще кто-то в серой суконной поддевке - несли черезулицу старую, колченогую скамью, и Сотников понял, что это для них, чтобыдостать до петли, прежде чем заболтаться, свернув на плечо голову -беспомощно, отвратительно и безголосо. Ему вдруг стало противно от одноголишь представления о себе повешенном, да и от всей этой унизительной,бесчеловечной расправы. За время войны он и не подумал даже о возможностидругой гибели, чем от осколка или пули, и теперь все в нем взвилось винстинктивном протесте против этого адского удушения петлей.

   Но он ничем уже не мог помочь ни себе, ни другим. Он только мысленноуговаривал себя: ничего, ничего!.. В конце концов, это их право, ихзвериный обычай, их власть. Теперь последняя его обязанность - терпеть безтени страха или сожаления. Пусть вешают.

   Скамейку там, наверное, уже установили. Проворный, вездесущий Стась, атакже здоровенный, ниже хлястика подпоясанный по шинели Будила и другиеполицаи повели их под арку. Наступая на закостеневшую, болезненную ступню,Сотников прикинул: оставалось шагов пятнадцать-двадцать, и он отнял уРыбака руку - хотел дойти сам. Они прошли между полицаев, возле группынемецкого и штатского начальства, которое терпеливо топталось под стенойздания. Начинался спектакль, местная полицейская самодеятельность нанемецкий манер. Полицаи поторапливались, суетились, что-то у них неполучалось как следует. Некоторые из начальства хмурились, а другие незлои беззаботно переговаривались, будто сошлись по будничной, не оченьинтересной надобности и скоро возвратятся к своим привычным делам. С их