Сотников, часть 2

думала!

   Ее плач заглушили злые крики начальства, что-то скомандовал Будила, иполицай, ведший Сотникова, оставил его на Рыбака, а сам бросился кДемчихе. Несколько полицаев потащили ее на ящик.

   Рыбак, оставшись с Сотниковым, не очень уверенно подвел его кпоследнему под аркой чурбану и остановился. Как раз над ними свешиваласьновенькая, как и остальные, пеньковая удавка с узковато затянутой петлей,тихонько раскручивающейся вверху. "Одна на двоих", - почему-то подумалосьСотникову, хотя было очевидно, что эта петля для него. Надо было влезатьна чурбан. Он недолго помедлил в нерешительности, пока в сознании неблеснуло отчаянное, как ругательство: "Эх, была не была!" Бросив унылозастывшему Рыбаку: "Держи!", он здоровым коленом стал на торец,свежезаслеженный грязным отпечатком чьей-то подошвы. Рыбак тем временемобеими руками обхватил подставку. Для равновесия Сотников слегка оперсялоктем о его спину, напрягся и, сжав зубы, кое-как взобрался наверх.

   Минуту он тихо стоял, узко составив ступни на круглом нешироком срезе.Затылок его уже ощутил шершавое, леденящее душу прикосновение петли. Внизузастыла широкая в полушубке спина Рыбака, заскорузлые его руки плотнооблапили сосновую кору чурбана. "Выкрутился, сволочь!" - недобро, вроде быс завистью подумал про него Сотников и тут же усомнился: надо ли так?Теперь, в последние мгновения жизни, он неожиданно утратил прежнюю своюуверенность в праве требовать от других наравне с собой. Рыбак былнеплохим партизаном, наверно, считался опытным старшиной в армии, но какчеловек и гражданин, безусловно, недобрал чего-то. Впрочем, он решилвыжить любой ценой - в этом все дело.

   Рядом все плакала, рвалась из рук полицаев Демчиха, что-то принялсячитать по бумажке немец в желтых перчатках - приговор или, может, приказдля согнанных жителей перед этой казнью. Шли последние минуты жизни, иСотников, застыв на чурбане, жадным прощальным взглядом вбирал в себя весьнеказистый, но такой привычный с самого детства вид местечковой улицы спригорюнившимися фигурами людей, чахлыми деревцами, поломаннымштакетником, бугром намерзшего у железной колонки льда. Сквозь тонкиеветви сквера виднелись обшарпанные стены недалекой церквушки, еепроржавевшая железная крыша без крестов на двух облезлых зеленых куполах.Несколько узких окошек там были наспех заколочены неокоренным суковатымгорбылем...

   Но вот рядом затопал кто-то из полицаев, потянулся к его веревке;бесцеремонные руки в сизых обшлагах поймали над ним петлю и, обдирая егоболезненные, намороженные уши, надвинули ее на голову до подбородка. "Нувот и все", - отметил Сотников и опустил взгляд вниз, на людей. Природасама по себе, она всегда без усилия добром и миром ложилась на душу, нотеперь ему захотелось видеть людей. Печальным взглядом он тихонько повелпо их неровному настороженному ряду, в котором преобладали женщины итолько изредка попадались немолодые мужчины, подростки, девчата - обычныйместечковый люд в тулупчиках, ватниках, армейских обносках, платках,самотканых свитках. Среди их безликого множества его внимание остановилосьна тонковатой фигурке мальчика лет двенадцати в низко надвинутой на лоб