1 2 3 4 5

Свояки

подавила в себе это неприятное, пугающее чувство. Пусть, пусть постращают,не убьют же, ведь немцам они ничего плохого еще не сделали, за что женаказывать их?

   Она все время бежала сзади, в поле и на выгоне, и только когда зашли водвор, у колодца, Дрозд пропустил ее вперед и даже слегка подтолкнул:давай, мол, мы следом. Она проворно и привычно, как всегда, приступив наширокий камень у двери, шагнула через порог и тотчас поняла, что зряпонадеялась на подпору: коромысло валялось на полу, и дверь в избу былараскрыта. Однако тут же она увидела Семку, и ее поразила гримаса испуга,почти боли, на его полудетском лице. Нагнувшись и держа в руках большойкухонный нож, сын стоял над дежей, в которой они хранили мясное. У ногпарня лежала торбинка с завязками. Увидя эту торбу, она все поняла икоротко, зло про себя усмехнулась. Но в тот же миг Семка вскрикнул,выронил на пол кусок сала и, пригнув голову, бросился в дверь, на бегусильно толкнув ее в бок. Сзади закричали - Дрозд или другой кто-то, - итотчас сильно грохнул один, второй, третий выстрелы. В ней все обмякло,она пошатнулась, но сдержала себя и, чувствуя, что происходит нечтонелепое и ненужно страшное, выбежала из сеней.

   - Сыночек! Сыночек! Постой!

   Она бросилась к полицаю в серой немецкой пилотке, который стоял скарабином у плетня, но он уже не стрелял - опустил карабин прикладом кноге, выругался, грубо отстранил ее и полез через перекладину в лазу наогород. Она не понимала его, как не понимала ничего, что здесьпроисходило. Семки нигде не было, и только когда полицай широко зашагалнаискось по вспаханному огороду, она увидела запрокинутую голову сына,плечи и разбросанные в стороны руки: он недвижимо лежал на пахоте в трехшагах от буйно белевшего первым цветом вишенника.

   Тогда она закричала и рухнула на пахнущий навозом двор, сознаниеогромной несправедливости сразило ее: как же могло случиться такое? Онабилась головой о твердую, как бетон, утоптанную землю двора, колотила еесвоими не по-женски большими кулаками, царапала, зайдясь, вся в безумномисступлении от такой непоправимой, дикой нелепости. Из этого состояния еевырвал голос - знакомый и в то же время совершенно изменившийся голос еестаршего сына:

   - Холуи продажные!

   Все еще не поднимаясь с земли, она вскинула голову и сквозь слезыувидела, как. Дрозд и двое других полицаев вытолкали его из сеней и началигрубо крутить за спину руки, связывая их веревкой - концом, прихваченным уДрозда.

   - Бобики! Будет и на вас веревка!

   - Молчать, щенок!

   Полицай, что в брюках навыпуск, коротко и сильно двинул его коленом вживот. Алесь пошатнулся, но устоял, и она, совершенно уже теряя над собойвласть, вскричала:

   - Сыночек!

   Но он даже не взглянул в ее сторону, лицо его было исполнено гнева итвердости, он вскинул ногу в ботинке и ударил ею полицая.

   - Смерть Гитлеру!

   - Ах так, щенок!

   Дрозд сильно толкнул его прикладом, и он неуклюже, со связанными

1 2 3 4 5