Полюби меня, солдатик

- Идем! - сказала Франя и повела меня куда-то в боковую дверь к крутым винтообразным ступенькам.На чердак, что ли, подумал я.Оказалось, не на чердак, а в игрушечную башенку, что, будто стаканчик, виднелась издалека на черепичной крыше.- Вот! Отсюда все видно. Вон твои солдаты.Вид на окрестности действительно открывался чудесный - почти половина разбитого артиллерией городка, улица до поворота, задымленный, со штабелями бревен и досок двор лесопилки, мои орудия - одно сразу за речкой, другое по ту сторону лесопилки. Напротив, за дорогой, распростерся широкий горный склон, поросший снизу хвойным молодняком, переходящим выше в старый сосновый лес. С другой стороны видно было немного - крутой черепичный скат крыши да вершины кряжистых деревьев, за которыми высилась голая скала. В тесненькой уютной башенке было пусто, лишь стояла легкая белая скамейка, рядом с которой темнел выход на лестницу. Славное было местечко, и я заволновался. Показалось, Франя привела меня сюда не просто так, а с определенным умыслом, и оттого девушка стала для меня еще ближе.На моих позициях не замечалось ничего особенного. Рассевшись на станинах, солдаты, наверно, рассуждали теперь о мире, до которого все-таки дожили. Те, кто постарше, конечно, настраивались на дом и хозяйство, младшие мечтали о своем - встрече с родителями, учебе и любви. В общем, все было понятно, каждый стремился занять свое место в жизни. Победа была добыта сообща, дальнейшее, пожалуй, зависело от каждого в отдельности.И не зависело от войны - в чем была наша самая большая удача.Я присел на изящную белую скамейку, Франя стала напротив возле широких, с круговым обзором окон.- Митя, ты не серчай на доктора Шарфа. Его напугали, - сказала Франя.- Кто напугал?- А кто их знает, - Франя пожала плечиками. - Ночью какие-то, трое...- Военные?- Не разберешь. Было темно. Поднялись наверх...- А разговаривали - по-немецки?- По-немецки. Похоже, однако, не немцы. Сильный акцент - славянский.- И что им было нужно?- Не знаю. Мне доктор Шарф ничего не сказал. Фрау Сабина плакала.- А ты?.. Тебя они о чем-нибудь спрашивали?- Я спряталась. Меня они не нашли.- Вот как!Это было хуже, это что-то усложнило и вызывало во мне беспокойство. Мало того, что война, фашисты, так и еще какие-то. Может, наши - особисты? Но зачем им эти австрийские обыватели? Или они из-за Франи? Но она-то зачем им понадобилась? Или она им мешала? Чего-то несомненно важного я понять не мог и терялся в догадках.- А этот твой Шарф точно не фашист?- Он ненавидит фашистов. В Ганновере, бывало, как бежим в бомбоубежище, так он их ругает. Представляешь: не англичан, которые бомбят, а своих, немцев. Когда те не слышат...- Ну, когда не слышат, можно и поругать, - сказал я. - Садись сюда, рядом.Франя нерешительно опустилась на край скамейки. Настроение ее стало заметно омрачаться, и было ясно отчего. После ее рассказа о прошлой ночи я тоже начал тревожиться. Из-за Франи, конечно. Я чувствовал, что-то ей угрожало. Девушка между тем стала рассказывать.- Там, в Ганновере, бомбили каждую ночь, алярмы - тревоги эти, с вечера до утра. В городе ад, все горит и рушится. Цивильное население спасается в бомбоубежищах. Бывало, что и бомбоубежища рушились, и все погибали. Правда, мои старики никуда без меня. Как только загудит, зовут меня, и вместе спускаемся в подвал...- А что у них - свой дом?- Квартира в большом доме. Правда, квартира немалая, а я одна - и за горничную, и за кухарку. Работы уйма. Но старалась. Сначала присматривались ко мне, что я умею. Я и правда немного умела. Но училась, хотела понравиться. Потому что, как же иначе жить у чужих? Надо угождать. Так мама когда-то учила. Ну, что сделаю не так - не ругали, не наказывали, как некоторых. Фрау Сабина расскажет, покажет. Разве я эти дверные ручки когда-нибудь дома чистила? Да у нас их и не было, таких блестящих. А здесь требовалось, чтобы все было чисто и красиво.