Полюби меня, солдатик

- Ну как? Достается вам тут? На самом, считай, передку. Не то что в третьей - сидят как у бога за пазухой. Комбат на аккордеоне пиликает. Раненых нет?Раненых не было. Солдаты шустро повылезали из ровика, принялись резать хлеб на разостланной плащ-палатке, устраивались над котелками с остывшей перловкой. Петрушин, похоже, уже позавтракал и не обнаруживал интереса к еде. Достав из кармана «бархотку», поставил на станину ногу и стал драить сапог. Потом принялся старательно начищать другой. Из всех сержантов в полку он единственный щеголял в новых хромовых сапогах, о чистоте которых не переставал заботиться. Надраив сапоги и со всех сторон полюбовавшись ими, вдруг вспомнил:- А где мой трофей?- Какой трофей? - непонимающе спросил я.- Велосипед.- Велосипед комбриг отобрал.- Да ну? Так и отобрал?- Спроси у Кононка, расскажет.Петрушин вопросительно уставился на Кононка, который с таким же молодым Атрощенко ел из котелка на бруствере. Кононок улыбнулся.- Отобрал.- Так я и поверил! - засомневался санинструктор. - Спрятали где-то.Он принялся искать - возле огневой, заглянул в опустевший ровик, за штабель снарядных ящиков, под брезентовый полог.- Не ищи, не найдешь, - вдруг сказал Медведев. - Комбриг приказал отдать.- Кому отдать?- А у кого взял.«Ну зачем было сообщать об этом», - раздраженно подумал я. Пусть бы искал где хочет. Но Петрушин уже смекнул, что командир орудия не обманывает, и молча перескочил через невысокий бруствер.- Ты куда?Невнятно проворчав что-то в ответ, Петрушин скорым шагом направился к коттеджу. Мне это совсем не понравилось, но что было делать. По службе он мне не подчинялся, а жаловаться комбату не имело смысла: комбат с этим сержантом был в особенных отношениях. Санинструктор нередко таскал ему фляги с вином, выручал, когда тот, перебрав, отлеживался в кабине «Студебеккера», на все вопросы отвечая по телефону: комбат болен, диагноз - малярия. У нас и в самом деле болели малярией, только не комбат. У комбата были другие болезни.Стрельба вроде прекратилась с обеих сторон, закатилось за вершины гор далекое эхо -надолго или нет, неизвестно. Санинструктор перешел мостки, решительно перемахнул через невысокую металлическую калитку и направился к дверям коттеджа. Эта его решимость встревожила меня, словно я уже имел какое-то отношение к этому жилищу. Я выскочил с огневой и, припадая на ушибленную ногу, перешел мостик, перелез через ограду. Из дома никто не показывался, и Петрушин колотил в тяжелые двери.- Открывайте!Я подбежал сзади и рванул его за плечо.- А ну - прочь отсюда!Уколов меня злым взглядом, санинструктор молча направился к калитке и лишь издали негромко выругался. Только я повернулся, чтобы последовать за ним, как сзади беззвучно растворились двери.- Спасибо вам. Он второй раз уже.На пороге коттеджа стояла она, моя землячка. Взглянув в ее курносенькое, с несколькими крохотными веснушками на переносье лицо, я сразу узнал наш, полузабытый девичий облик - вежливо-сдержанный, тронутый коротеньким милым смущением при виде незнакомого человека. С виду она была совсем девочка, одновременно похожая на подростка-мальчишку - в темной кофточке с белым узким воротничком, вместо юбки -узкие темно-синие брючки, которые носили молодые австрийки. К кофточке на едва заметной груди был приколот булавкой верхний край чистого передничка, как, наверно, полагалось горничной. Эта неожиданная встреча сразу заставила меня забыть о санинструкторе, и я на минуту смешался.