Пойти и не вернуться, часть 2

для него минуты досуга, когда он не был занят работой и находилвозможность заняться детьми. Из каких-то глубинных уголков ее памятивыплывает давнишний день кануна праздника троицы в начале лета,полузаросшая муравкой дорога в теплой мягкой пыли за околицей, и они ссестрой, семенящие за отцом. Вытянутой в сторону рукой Зоська ведет постеблям колосящейся ржи, вспугивая осевших на ночлег серебристых бабочек,острохвостые ласточки лихо носятся в погожем предвечернем небе, и за отцомтянется горьковатый аромат березовых веток, целую охапку которых ониналомали в роще. Дома их ждал предпраздничный порядок в избе, только чтовымытый мамою пол был густо забросан пахучими стеблями аира, они сразупринялись украшать хату ветками и обильно понатыкали их всюду, где толькомогла держаться хотя бы самая малая веточка. Всю ночь в хате стоялудивительный аромат леса и луга, Зоське снились счастливые сны, и вся еедетская жизнь была преисполнена предвкушения какой-то огромной и скоройрадости.

   ...Она снова ощущает себя во власти знакомой с детстваболезненно-немощной расслабленности, когда хочется только покоя, тишины инебытия, потому что в яви - страдания и боль. И вместе с тем в ней немаяапатичная успокоенность за свою судьбу, которая теперь от нее не зависит.

   Со временем она замечает, что ритмично раскачивается и плывет куда-то,словно во сне. Но сна нет, это уже явь. Зоська полураскрывает глаза, передкоторыми - косматый край укрывшего ее кожушка и яркая синь рассветногонеба. Мерные плавные толчки куда-то влекут ее, и ей даже приятно от этогоровного убаюкивающего движения в неизвестное. Не сразу она догадывается,что ее везут по полевой санной дороге. Она не может спросить, куда, но онаи не тревожится. Значит, так надо.

   Она лишь хочет понять, кто с ней? Чувствуется чье-то присутствие рядом,наверно, это возница, но кто? Ей бы только взглянуть на своего спасителя иничего больше. Об Антоне она не думает - будь он проклят, убийца! Главное,она спасена, даст бог - поправится, и тогда она с ним посчитается. Онапосмотрит в подлые его глаза, еще он поваляется у ее ног. Если раньше неперебежит к немцам.

   - Но-но, шевелися, милая...

   Это все та же поившая ее молочком тетка, и Зоське становится покойно,она уже привыкла к ее, схожему с материнским, голосу. Невысказаннаяблагодарность щемящей тоской сжимает что-то внутри, и из Зоськиных глазскатываются к уголкам губ две щекотные студеные слезинки.

   - Ничего, девчатка, все будет хорошо. Перепрячем тебя в хорошее место,как-нибудь очуняешь. Молодая еще, жить будешь, деток народишь. Не век жеэтой проклятой войне продолжаться, - как свежий родничок в летний полдень,обнадеживающе звучит рядом, и Зоська благостно успокаивается под теплымкожушком.

   Авось в самом деле правда: страшное позади, и она как-нибудь ещевыкарабкается из своей беды.