Обелиск

За два долгих года я так и не выбрал времени съездить в ту не очень идалекую от города сельскую школу. Сколько раз думал об этом, но всеоткладывал: зимой - пока ослабнут морозы или утихнет метель, весной - покаподсохнет да потеплеет; летом же, когда было и сухо и тепло, все мыслизанимал отпуск и связанные с ним хлопоты ради какого-то месяца на тесном,жарком, перенаселенном юге. Кроме того, думал: подъеду, когда станетсвободней с работой, с разными домашними заботами. И, как это бывает ижизни, дооткладывался до того, что стало поздно собираться в гости -пришло время ехать на похороны.

   Узнал об этом также не вовремя: возвращаясь из командировки, встретилна улице знакомого, давнишнего товарища по работе. Немного поговорив о томо сем и обменявшись несколькими шутливыми фразами, уже распрощались, каквдруг, будто вспомнив что-то, товарищ остановился.

   - Слыхал, Миклашевич умер? Тот, что в Сельце учителем был.

   - Как умер?

   - Так, обыкновенно. Позавчера умер. Кажется, сегодня хоронить будут.

   Товарищ сказал и пошел, смерть Миклашевича для него, наверно, мало чтозначила, а я стоял и растерянно смотрел через улицу. На мгновение яперестал ощущать себя, забыл обо всех своих неотложных делах - какая-тоеще не осознанная виноватость внезапным ударом оглушила меня и приковала кэтому кусочку асфальта. Конечно, я понимал, что в безвременной смертимолодого сельского учителя никакой моей вины не было, да и сам учитель небыл мне ни родней, ни даже близким знакомым, но сердце мое остро защемилоот жалости к нему и сознания своей непоправимой вины - ведь я не сделалтого, что теперь уже никогда не смогу сделать. Наверно, цепляясь запоследнюю возможность оправдаться перед собой, ощутил быстро созревшуюрешимость поехать туда сейчас же, немедленно.

   Время с той минуты, как я принял это решение, помчалось для меня покакому-то особому отсчету, вернее - исчезло ощущение времени. Изо всех силя стал торопиться, хотя удавалось это мне плохо. Дома никого из своих незастал, но даже не написал записки, чтобы предупредить их о моем отъезде,- побежал на автобусную станцию. Вспомнив о делах на службе, пыталсядозвониться туда из автомата, который, будто назло мне, исправно глоталмедяки и молчал, как заклятый. Бросился искать другой и нашел его только унового здания гастронома, но там в терпеливом ожидании стояла очередь.Ждал несколько минут, выслушивая длинные и мелочные разговоры в синей, сразбитым стеклом будке, поссорился с каким-то парнем, которого принялсначала за девушку, - штаны клеш и льняные локоны до воротника вельветовойкурточки. Пока наконец дозвонился да объяснил, в чем дело, упустилпоследний автобус на Сельцо, другого же транспорта в ту сторону сегодня непредвиделось. С полчаса потратил на тщетные попытки захватить такси настоянке, но к каждой подходившей машине бросалась толпа более проворных, аглавное, более нахальных, чем я. В конце концов пришлось выбираться нашоссе за городом и прибегнуть к старому, испытанному в таких случаяхспособу - голосовать. Действительно, Седьмая или десятая машина из города,доверху нагруженная рулонами толя, остановилась на обочине и взяла нас -