Обелиск

сердце, что, сам того не желая, я все же допустил здесь ошибку. Но ктознал! Кто мог предполагать, что все это обернется таким печальным образом.

   - Ты же из редакции? - искоса глянул на меня Ткачук. - Знаю.Фельетончики пишешь и так далее. За правду-матку воюешь. Вот он тогда изадумал подключить тебя к этому делу - вступиться за Мороза. Да нет, Морозне осужденный, не пугайся. И не какой-то там прислужник немецкий. Тут делодругое...

   - Интересно, - сказал я, когда Ткачук ненадолго смолк. - Знал бы яраньше...

   - Теперь уже все сделано, нашлись, где надо, и заступники. Теперь можнои рассказывать. И написать можно. И нужно бы. Миклашевич добился правды.Только вот сам... У тебя закурить найдется? - спросил он, похлопывая себяпо пустым карманам.

   Я дал ему сигарету, мы оба закурили, посторонились, пропуская черную,блеснувшую никелем "Волгу", которая шустро проскочила мимо. Наверно,"Волга" шла в город, но теперь ни он, ни я не сделали никакой попыткиостановить ее - я предчувствовал, что Ткачук продолжит рассказ, а онкак-то сосредоточенно ушел в себя, провожая рассеянным взглядом машину.

   - Может, взяла бы? А, шут с ней. Пусть едет. Пойдем потихоньку. Тебесколько лет? Сорок, говоришь? Ну, молодой еще век, многое впереди. Не все,конечно, но многое еще осталось. Если, конечно, здоровье в норме. У менявот здоровье не сказать чтоб плохое, иной раз еще и чарку могу взять. Ноуже не то, что раньше. Раньше я, брат, этого автобуса редко когда идожидался. А уж в те давнишние времена так и автобусов никаких не было.Надо в город - берешь палку и айда. Двадцать километров за три с половинойчаса - и в городе. Теперь, наверно, больше потребуется, давно не ходил.Ноги еще ничего. Хуже вот - нервы сдают. Знаешь, не могу смотреть кино,если жалостливое какое или особенно про войну. Как увижу то горе наше,хоть и давно уже все пережито и помалу забывается, и, знаешь, что-тосжимает в горле. Да еще музыка. Не всякая, конечно, не джазы какие, апесни, которые тогда пели. Как услышу, ну просто нервы пилой пилит.

   - Подлечиться надо. Теперь ведь нервы неплохо лечат.

   - Нет, мои уже не вылечат. Шестьдесят два года, что ты хочешь! Жизньвдрызг истрепала, веревки вила из моих нервов. А ученые говорят - нервныеклетки не восстанавливаются... Да. А когда-то тоже был молодой, неженатый,здоровый, что твой Жаботинский. В тридцать девятом после воссоединенияНаркомат просвещения направил в Западную организовать школы. Организовывалшколы, колхозы, крутился, мотался, сам в школах работал. Вот и в этомсамом Сельце после войны семь лет отгрохал...

   - Время идет.

   - Не идет, а мчится. Когда-то все думал: ну год-два поработаю, а потомв Минск подамся, в пединституте учиться хотел. Я ведь до войны толькоучительский двухгодичный окончил. Ну а жизнь иначе закомандовала. Войнаначалась, никакого педа не вышло, и вот тут и прикипел на всю жизнь.Раньше райком не отпускал, школа, квартира, а теперь вот когда можнокатиться на все стороны, никуда уже не тянет. Так, видно, и придетсяостаться в этой земле вместе с Морозом. Разве что с некоторым опозданием.