Обелиск

или нет, тут все паши педпостулаты попутались. Мороз вообще был мастерпутать постулаты, и я уже стал привыкать к этой его особенности. А про егоквартиранта мы тогда не очень-то говорили. Он сказал только, что парнишкапобудет пока в школе, дома, мол, нелады. Ну что ж, думаю, пусть. Тем болеетакие холода стоят.

   И вот спустя каких-нибудь две недели вызывают меня к прокурору. Что,думаю, за напасть, не любил я этих законников, от них всегда ждинеприятностей. Прихожу, а там сидит незнакомый дядька в кожухе, и прокуроррайона товарищ Сивак строго так наказывает мне ехать в Сельцо и забрать угражданина Мороза сына вот этого гражданина Миклашевича. Я попытался быловозразить, но не тут-то было. Прокурор в таких случаях, как дубинкой, билодним аргументом: закон! Ладно, думаю, закон так закон. Сели в милицейскийвозок и с участковым да с Миклашевичем покатили в Сельцо.

   Приехали, помню, к концу занятий, вызвали Мороза, стали объяснять в чемдело: постановление прокурора, на стороне гражданина Миклашевича закон,надо вернуть парнишку. Мороз выслушал все молча, позвал Павла. Тот какувидел отца - съежился, будто зверек, близко не подходит. А тут всядетвора за дверьми, оделись, а по домам не расходятся, ждут, что будетдальше. Мороз и говорит Павлику: так, мол, и так, поедешь домой, так надо.А тот ни с места. "Не пойду, - говорит. - Я у вас хочу жить". Ну, Морознеубедительно так, конечно, неискренне объясняет, что жить у него большенельзя, что по закону сын должен жить с отцом и, в данном случае, смачехой (мать недавно умерла, отец женился на другой, ну и пошли нелады смальчишкой - известное дело). Едва уговорил парня. Тот, правда, заплакал,но надел свой пиджачок, собрался в дорогу.

   И вот картина! Как сейчас все перед глазами, хоть минуло уже... Сколькоже это? Должно быть, лет тридцать. Мы стоим на веранде, дети толпятся водворе, а Миклашевич-старший в длинном красном кожухе ведет к шоссеПавлика. Атмосфера напряженная, детвора на нас смотрит, милиционер молчит.Мороз просто оцепенел. Те двое далековато уже отошли по аллейке и тут,видим, останавливаются, отец тормошит сына за руку, тот начинаетвырываться, да куда там, не вырвешься. Потом Миклашевич снимает однойрукой с кожуха ремень и начинает бить сына. Не дождавшись, пока уйдут счужих глаз. Павлик вырывается, плачет, детвора во дворе шумит, некоторыеповорачиваются в нашу сторону с упреком в глазах, чего-то ждут от своегоучителя. И что ты думаешь? Мороз вдруг срывается с веранды и, хромая,через двор - туда. "Стойте, - кричит, - прекратите избиение!"

   Миклашевич и впрямь остановился, перестал бить, сопит, зверем смотритна учителя, а тот подходит, вырывает Павлову руку из отцовской и говоритпрерывающимся от волнения голосом: "Вы у меня его не получите! Понятно?"Миклашевич, разъяренный, - к учителю, но и Мороз, не глядя, что калека,тоже грудью вперед и готов в драку. Но тут уже мы подоспели, разняли, недали подраться.

   Разнять-то разняли, а что дальше? Павлик убежал в школу, отец ругаетсяи грозится, я молчу. Милиционер ждет - он что, он исполнитель. Кое-какутихомирили обоих. Миклашевич пошел на шоссе, а мы втроем остались - чтоделать? Тем более что Мороз сразу же объявил с присущей ему