Обелиск

меня и парнишку в кедах, с сумкой, набитой буханками городского хлеба.

   В пути стало немного спокойнее, только порой казалось, что машина идетслишком медленно, и я ловил себя на том, что мысленно ругаю шофера, хотяна более трезвый взгляд ехали мы обычно, как и все тут ездят. Шоссе былогладким, асфальтированным и почти прямым, плавно покачивало на пологихвзгорках - то вверх, то вниз. День клонился к вечеру, стояла серединабабьего лета со спокойной прозрачностью далей, поредевшими, тронутымипервой желтизной перелесками, вольным простором уже опустевших полей.Поодаль, у леса, паслось колхозное стадо - несколько сот подтелков, всеодного возраста, роста, одинаковой буро-красной масти. На огромном поле подругую сторону дороги тарахтел неутомимый колхозный трактор - пахал подзябь. Навстречу нам шли машины, громоздко нагруженные льнотрестой. Впридорожной деревне Будиловичи ярко пламенели в палисадниках поздниегеоргины, на огородах в распаханных бороздах с сухой, полегшей ботвойкопались деревенские тетки - выбирали картофель. Природа полнилась мирнымпокоем погожей осени; тихая человеческая удовлетворенность просвечивала вразмеренном ритме извечных крестьянских хлопот; когда урожай уже выращен,собран, большинство связанных с ним забот позади, оставалось егообработать, подготовить к зиме и до следующей весны - прощай, многотрудноеи многозаботное поле.

   Но меня эта умиротворяющая благость природы, однако, никак неуспокаивала, а только угнетала и злила. Я опаздывал, чувствовал это,переживал и клял себя за мою застаревшую лень, душевную черствость.Никакие мои прежние причины не казались теперь уважительными, да и вообщебыли ли какие-нибудь причины? С такой медвежьей неповоротливостью недолгобыло до конца прожить отпущенные тебе годы, ничего не сделав из того, что,может, только и могло составить смысл твоего существования на этой грешнойземле. Так пропади оно пропадом, тщетная муравьиная суета ради призрачногоненасытного благополучия, если из-за него остается в стороне нечто кудаболее важное. Ведь тем самым опустошается и выхолащивается вся твоя жизнь,которая только кажется тебе автономной, обособленной от другихчеловеческих жизней, направленной по твоему, сугубо индивидуальномужитейскому руслу. На самом же деле, как это не сегодня замечено, если онаи наполняется чем-то значительным, так это прежде всего разумнойчеловеческой добротой и заботою о других - близких или даже далеких тебелюдях, которые нуждаются в этой твоей заботе.

   Наверно, лучше других это понимал Миклашевич.

   И, кажется, не было у него особой на то причины, исключительнойобразованности или утонченного воспитания, которые выделяли бы его изкруга других людей. Был он обыкновенным сельским учителем, наверно, нелучше и не хуже тысяч других городских и сельских учителей. Правда, яслышал, что он пережил трагедию во время войны и чудом спасся от смерти. Иеще - что он очень болен. Каждому, кто впервые встречался с ним, былоочевидно, как изводила его эта болезнь. Но я никогда не слыхал, чтобы онпожаловался на нее или дал бы кому-либо понять, как ему трудно.Вспомнилось, как мы с ним познакомились во время перерыва на очередной