Обелиск

районе за два предвоенных года.

   И знаешь, думал я, думал и надумал сходить все-таки ночью к Морозу.Неужели, думаю, он меня продаст? Да я его, если что, гранатой взорву.Винтовки не было, а граната имелась в-кармане. Селезнев запретил брать ссобой оружие, но гранату я все-таки прихватил на всякий непредвиденныйслучай.

   Прокурор отговаривал меня от этой затеи, но я не поддался. Характер ужтакой с детства: чем больше меня убеждают в чем-то, с чем я не согласен,тем больше мне хочется сделать по-своему. Не очень-то это помогает вжизни, да что поделаешь. Правда, прокурор тут ни при чем. Просто боялся заменя, думал, как бы одному не пришлось возвращаться в лагерь.

   Девки рассказали, как в деревне найти Мороза. Третья хата от колодца,со двора крыльцо. Живет у бабки-бобылки. Через улицу в другой хате теперьего школа.

   Стемнело - пошли. Дождик моросит, грязюка, ветер. Начало ноября, ахолодина собачья. Договорились с напарником, что я зайду один, а он меняподождет в загуменье, за кустиками. Ждать будет час, не приду - значит,дело плохо, что-то стряслось. Все же, думаю, за час управлюсь. Уж яразгадаю душу этого Мороза.

   Прокурор остался за пунькой, а я вдоль межи - к хате. Темно. Тихо.Только дождь усиливается и шуршит в соломе на стрехах. За изгородью наощупь добрел до калитки во двор, а она проволокой закручена. Я и так иэтак - ничего не получается. Надо перелезать через изгородь, а изгородьвысоковатая, жерди мокрые, скользкие. Наступил сапогом да как поскользнусь- грудью об жердь, та хрясть пополам, а я носом в грязь. И тут - собака.Так зашлась в лае, что я лежу в грязи, боюсь пошевелиться и не знаю, чтолучше: удирать или звать на помощь.

   И вот, слышу, кто-то выходит на крыльцо, скрипнул дверьми,прислушивается. Потом спрашивает вполголоса: "Кто тут?" И собаке: "Гулька,пошла! Пошла! Гулька!" Ну, ясно, это же школьная собачонка, трехлапая, чтокогда-то инспектора укусила. А человек на крыльце - Мороз, голос знакомый.Но как отозваться? Лежу и молчу. А собака опять в лай. Тогда он сходит скрыльца, хромая (слышно по грязи: чу-чвяк, чу-чвяк), топает к забору.

   Встаю и говорю напрямик: "Алесь Иванович, это я. Твой бывшийзаведующий". Молчит. И я молчу. Ну что тут делать: назвался, так надовылезать. Встаю, перелезаю забор. Мороз тихо так: "Тут левей держите, а токорыто лежит". Успокаивает собаку и ведет меня в хату. В хате гориткоптилка, окно занавешено, на табуретке - раскрытая книга. Алесь Ивановичпододвигает табурет ближе к печке. "Садитесь. Пальто снимите, пустьсохнет". - "Ничего, - говорю, - пальто мое еще высохнет". - "Есть хотите?Картошка найдется". - "Не голодный, ел уже". Отвечаю вроде спокойно, а усамого нервы напряжены - к кому попал? А он как ни в чем не бывало,спокоен, будто мы с ним вчера только расстались: никаких вопросов,никакого замешательства. Разве только излишняя озабоченность в голосе. Ивзгляд не такой открытый, как прежде. Вижу, небрит, должно быть, дней пять- русая бородка пробилась.

   Сижу мокрый, не снимая армяка, и он наконец присел на лавку. Коптилкупоставил на табурет. "Как живем?" - спрашиваю. - "Известно как. Плохо". -