Обелиск

  

  

   Из ночной темени сквозь легкие порывы свежего ветра донесся знакомыйперестук конских копыт, звякнула уздечка. Колес, правда, не было слышно нагладком, подметенном автомобильным вихрем асфальте. Впереди, куда бежалошоссе, разрозненно сверкали огни недалекой придорожной деревни Будиловичи.

   Мы остановились, немного подождали, пока из темноты, негромкопостукивая подковами, появился тихий коник с одиноким седоком на возу,который лениво пошевеливал вожжами. Увидев нас на обочине, возчикнасторожился, но молчал, видимо намереваясь проехать мимо.

   - Вот кто нас подвезет, - без всякого приветствия сказал Ткачук. -Наверно, порожний, ага?

   - Порожний. Мешки отвозил, - глуховато послышалось с воза. - А вамдалече?

   - Да в город. Но хотя бы до Будиловичей довез.

   - Это можно. Как раз в Будиловичи еду. А там на автобус сядете. Вдевять автобус. Гродненский. Теперь который?

   - Без десяти восемь, - сказал я, кое-как разглядев стрелки на своихчасах.

   Повозка остановилась. Ткачук, кряхтя, влез на нее, я примостился сзади.Сидеть было не слишком удобно, жестковато на голых, с остатками мусорадосках, но я уже не хотел отставать от моего спутника, который усталовздохнул и свесил с повозки ноги.

   - А все-таки, знаешь, уморился. Что значит годы. Эх, годы, годы...

   - Издалека идете? - спросил возница. Судя по его глуховатому голосу,был он тоже немолод, держался степенно и как бы чего от нас ждал.

   - Из Сельца.

   - А-а, так с похорон, значит?

   - С похорон, - коротко подтвердил Ткачук.

   Возница встряхнул вожжами, конь прибавил шагу - дорога пошла вниз.Навстречу, по ту сторону мрачной, без единого огонька широкой низины всестригли в небе расходящиеся лучи автомобильных фар.

   - А ведь молодой еще человек был учитель этот. Знал я его хорошо. Впозапрошлом году в больнице вместе лежали.

   - С Миклашевичем?

   - Ну. В одной палате. Еще он какую-то толстую книжку читал. Больше просебя, а когда и вслух. Вот забыл того писателя... Помню, говорилось там,что если нет бога, так нет и черта, а значит, нет ни рая, ни пекла, значитвсе можно. И убить и помиловать. Вот как. Хотя он говорил, что это смотрякак понимать.

   - Достоевский, - бросил Ткачук и обратился к вознице: - Ну, а ты,например, как понимаешь?

   - Я-то что! Я человек темный, три класса образования. Но я так понимаю,что надо, чтобы в человеке что-то было. Стопор какой. А то без стопорадрянь дело. Вон в городе набросились на парня с дивчиной трое, чуть бедыне наделали. Витька наш, хлопец из Будиловичей, вмешался, так сам теперьтретью неделю в больнице лежит.

   - Побили?

   - Не сказать, чтоб побили - один раз кастетом по виску ударили. И тогохватило. Правда, и от него кому-то досталось. Поймали - известный бандюгаоказался.

   - Это хорошо, - оживился Ткачук. - Смотри, не испугался. Один против