Обелиск

учительской конференции. С кем-то беседуя, он стоял тогда у окна в шумномвестибюле городского Дома культуры, и вся его очень худая, остроплечаяфигура с выпирающими под пиджаком лопатками и худой длинной шеейпоказалась мне сзади удивительно хрупкой, почти мальчишечьей. Но стоилоему тут же обернуться ко мне своим увядшим, в густых морщинах лицом, каквпечатление сразу менялось - думалось, что это довольно побитый жизнью,почти пожилой человек. В действительности же, и я это знал точно, в товремя ему шел только тридцать четвертый год.

   - Слышал о вас и давно хотел обратиться с одним запутанным делом, -сказал тогда Миклашевич каким-то глухим голосом.

   Он курил, стряхивая пепел в пустой коробок из-под спичек, которыйдержал в пальцах, и я, помнится, невольно ужаснулся, увидев эти его нервнодрожащие пальцы, обтянутые желтой сморщенной кожей. С недобрымпредчувствием я поспешил перевести взгляд на его лицо - усталое, оно было,однако, удивительно спокойным и ясным.

   - Печать - великая сила, - шутливо и со значением процитировал он, исквозь сетку морщин на его лице проглянула добрая, со страдальческойгрустью усмешка.

   Я знал, что он ищет что-то в истории партизанской войны на Гродненщине,что сам еще подростком принимал участие в партизанских делах, что егодрузья-школьники расстреляны немцами в сорок втором и что хлопотамиМиклашевича в их честь поставлен небольшой памятник в Сельце. Но вот,оказывается, было у него и еще какое-то дело, в котором он рассчитывал наменя. Что ж, я был готов. Я обещал приехать, поговорить и по возможностиразобраться, если дело действительно запутанное, - в то время я еще непотерял охоту к разного рода запутанным, сложным делам.

   И вот опоздал.

   В небольшом придорожном леске с высоко вознесшимися над дорогой шапкамисосен шоссе начинало плавное широкое закругление, за которым показалосьнаконец и Сельцо. Когда-то это была помещичья усадьба с пышно разросшимисяза много десятков лет суковатыми кронами старых вязов и лип, скрывавшими всвоих недрах старосветский особняк - школу. Машина неторопливоприближалась к повороту в усадьбу, и это приближение повой волной печали игоречи охватило меня - я подъезжал. На миг появилось сомнение: зачем?Зачем я еду сюда, на эти печальные похороны, надо было приехать раньше, атеперь кому я могу быть тут нужен, да и что тут может понадобиться мне?Но, по-видимому, рассуждать таким образом уже не имело смысла, машинастала замедлять ход. Я крикнул парнишке-попутчику, который, судя по егоспокойному виду, ехал дальше, чтобы тот постучал шоферу, а сам по шершавымрулонам толя подобрался к борту, готовясь спрыгнуть на обочину.

   Ну вот и приехал. Машина, сердито стрельнув из выхлопной трубы,покатила дальше, а я, разминая затекшие ноги, немного прошел по обочине.Знакомая, не раз виденная из окна автобуса эта развилка встретила меня сосдержанной похоронной печалью. Возле мостика через канаву торчал столбиксо знаком автобусной остановки, за ним был виден знакомый обелиск с пятьююношескими именами на черной табличке. В сотне шагов от шоссе вдоль дороги