Обелиск

и приятелями. Мол, одна шайка. И знаешь, редко ошибались, гады. Так ибыло. И если и ошибались, то не переиначивали, назад не отпускали. Караливсех скопом - и виноватых и невиновных.

   До сих пор неизвестно в точности, как это Лавчене удалось предупредитьМороза. Наверно, они там сперва не планировали хватать учителя, а сделалиэто импровизированно, по ходу дела. Наверно, Каин допетрил, что гдеребята, там и учитель. И вот Лавченя, которого мы считали подлюгой, улучилмомент, буквально каких-то десять минут, и забежал, предупредил. СпасМороза.

   Вот как оно получилось.

   А в лагерь на другой день приехал Селезнев. Привезли пару ящиковотсыревших гранат. Удача небольшая, хлопцы устали, командир злой. Ярассказал про Мороза: так и так, что будем делать? Надо, наверное,забирать учителя в отряд, не пропадать же человеку. Говорю так, а Селезневмолчит. Конечно, боец из учителя не очень завидный, но ничего неподелаешь. Подумал майор и приказал выдать Морозу винтовку с чернымприкладом, без мушки (никто ее брать не хотел, бракованную) и зачислитьего во взвод Прокопенко бойцом. Сказали об этом Морозу, тот выслушал безвсякого энтузиазма, но винтовку взял. А сам - словно в воду опущенный. Ивинтовка никак не подействовала. Бывало, вручаешь кому оружие, так столькорадости, почти детского восторга. Особенно у молодых хлопцев, для которыхвручение оружия - самый большой в жизни праздник. А тут ничего подобного.Два дня проходил с этой винтовкой и даже ремешка не привязал, все носил вруках. Как палку малую.

   Так прошло еще два или три дня. Помню, хлопцы копали третью землянку накраю нашего стойбища, под ельничком. Народу по весне прибавилось, в двухстало тесновато. Я сижу себе над ямой, беседуем. И тут прибегает партизан,который был дневальным по лагерю, говорит: "Командир зовет". - "А чтотакое?" - спрашиваю. Говорит: "Ульяна пришла". А Ульяна эта связная наша слесного кордона. Хорошая была девка, смелая, боевая, язычок не дай бог,что бритва. Сколько хлопцы к ней не подкатывались - никому никакойпоблажки, любого отбреет, только держись. Потом, летом сорок второго, сМарией Козухиной чуть комендатуру в местечке не подорвали, уже и зарядподложили, да какая-то подлюга заметила, донесла. Заряд туч жеобезвредили, а ее догнали верхами, схватили и расстреляли. А Козухинакак-то спаслась, в блокаду ранена была, да пересидела в болоте. Теперь вГродно работает. Недавно свадьбу справляла, сына женила. И я былприглашен, а как же...

   Так вот, прибежала, значит, Ульяна. Я как услышал об этом, сразусообразил: дело плохо. Плохо, потому что Ульяне было категорическизапрещено появляться в лагере. Что надо было, передавала через связныхраза два на неделе. А самой разрешалось прибежать только в самом крайнемслучае. Так вот, наверно, это и был тот самый крайний случай. Иначе бы непришла.

   Я, значит, к командирской землянке и уже на ступеньках слышу - разговорсерьезный. Точнее, громкий разговор. Селезнев кроет матом. Ульяна тоже неотстает. "Мне сказали, а я что, молчать буду?" - "Во вторник передала бы".- "Ага, до вторника им всем головы пооткручивают". - "А я что сделаю? Я им