Обелиск

все-таки надо идти".

   Тут мы оба взъярились: что за сумасбродство? Командир говорит: "Еслитак, я тебя посажу в землянку. Под стражу". Я тоже говорю: "Ты подумайсперва, что говоришь". А Мороз молчит. Сидит, опустив голову, и нешевелится. Видим, такое дело, надо, наверно, нам вдвоем с командиромпосоветоваться, что с ним делать. И тогда Селезнев устало так говорит:"Ладно, иди подумай. Через час продолжим разговор".

   Ну, Мороз встает и, прихрамывая, выходит из землянки. Мы осталисьвдвоем. Селезнев сидит в углу злой, вижу, на меня зуб имеет: мол, твойкадр. Кадр действительно мой, но, чувствую, я тут ни при чем. Тут у негосвои какие-то принципы, у этого Мороза. Хотя я и комиссар, а он меня неглупее. Что я могу с ним сделать?

   Посидели так, Селезнев и говорит со строгостью в голосе, к которой явсе еще не смог до конца привыкнуть; "Потолкуй с ним. Чтоб он эту блажь изголовы выбросил. А нет, погоню на Щару. Поплюхается в ледяной воде, авосьпоумнеет".

   Думаю, ладно. Надо как-то поговорить с ним, уломать отказаться от этойглупой затеи. Конечно, я понимал: жаль хлопцев, жаль матерей. Но мы помочьне могли. Отряд еще не набрал силы, оружия было мало, с боеприпасами делосовсем аховое, а вокруг в каждом селе гарнизон - немцы и полиция. Попробуйсунься.

   Да, я честно собирался поговорить с ним и убедить его бросить ипомышлять о явке в Сельцо. Но вот не поговорил. Промедлил. Может, усталили просто не собрался с духом сделать это сразу же после разговора вземлянке. А потом случилось такое, что стало не до Мороза.

   Сидим, молчим, думаем и вдруг слышим голоса неподалеку, возле первойземлянки. Кто-то пробежал мимо нашего оконца. Прислушался - голосБроневича. А Броневич только утром отправился на один хутор с сержантомПекушевым - было задание насчет связи с местечком. Пошли туда на три дня,и вот вечером они уже тут.

   Первым, учуяв недоброе, выскочил командир, я следом. И что же мы видим?Сидит перед землянкой Броневич, а рядом на земле лежит Пекушев. Глянул исразу понял: мертвый. А Броневич, истерзанный весь, потный, мокрый попояс, с окровавленными руками, заикаясь, рассказывает. Оказывается, дряньдело. Возле одного хутора нарвались на полицаев, те обстреляли и вот убилисержанта. А славный был парень этот Пекушев, из пограничников. Хорошо еще,Броневич как-то выкрутился и приволок тело. У самого телогрейка на плечепрострелена.

   Помню, это была наша первая потеря в лагере. Переживали не приведи бог.Просто в уныние впали все. И кадровые и местные. И правда, хороший былпарень: тихий, смелый, старательный. Все довоенные письма от материперечитывал - где-то под Москвой жила. А он у нее единственный сын. И вотнадо же...

   Что поделаешь, начали готовиться к похоронам. Недалеко от лагеря, надобрывом возле ручья, выкопали могилу. Под сосной, в песочке. Гроба,правда, но было, могилку выстлали лапником. Пока хлопцы там управлялись, япотел над речью. Это ведь была моя первая речь перед войском. Назавтрапостроили отряд, шестьдесят два человека. У могилы положили Пекушева.Обрядили его в чью-то новую гимнастерку, синие брюки. Даже треугольнички