Обелиск

к школе начиналась старая узковатая аллея из широкостволых, развалившихсяв разные стороны вязов. В дальнем конце ее на школьном дворе ждали кого-то"газик" и черная, видимо райкомовская "Волга", но людей там не было видно."Наверно, люди теперь в другом месте", - подумал я. Но я даже толком незнал, где здесь находится кладбище, чтобы пойти туда, если еще имелокакой-то смысл туда идти.

   Так, не очень решительно, я вошел в аллею под многоярусные кроныдеревьев. Когда-то, лет пять назад, я уже бывал тут, но тогда этот старыйпомещичий дом, да и эта аллея не показались мне такими подчеркнутомолчаливыми: школьный двор тогда полнился голосами детей - как раз былаперемена. Теперь же вокруг стояла недобрая погребальная тишина - даже нешелестела, затаившись в предвечернем покое, поредевшая желтеющая листвастарых вязов. Укатанная гравийная дорожка вскоре вывела на школьный двор -впереди высился некогда пышный, в два этажа, но уже обветшалый изапущенный, с треснувшей по фасаду стеной старосветский дворец: фигурнаябалюстрада веранды, беленые колонны по обе стороны парадного входа,высокие венецианские окна. Мне следовало спросить у кого-нибудь, гдехоронят Миклашевича, но спросить было не у кого. Не зная, куда деваться, ярастерянно потоптался возле машин и уже хотел войти в школу, как из той жепарадной аллеи, едва не наехав на меня, выскочил еще один запыленный"газик". Он тут же лихо затормозил, и из его брезентового нутра вывалилсязнакомый мне человек в измятой зеленой "болонье". Это был зоотехник изобластного управления сельского хозяйства, который теперь, как я слышал,работал где-то в районе. Лет пять мы не виделись с ним, да и вообще нашезнакомство было шапочным, но сейчас я искренне обрадовался его появлению.

   - Здорово, друг, - приветствовал меня зоотехник с таким оживлением наупитанном самодовольном лице, словно мы явились сюда на свадьбу, а не напохороны. - Тоже, да?

   - Тоже, - сдержанно ответил я.

   - Они там, в учительском доме, - сразу приняв мой сдержанный тон, тишесказал приехавший. - А ну давай пособи.

   Ухвативши за угол, он выволок из машины ящик со сверкающими рядамибутылок "Московской", за которой, видно, и ездил в сельпо или в город. Яподхватил ношу с другой стороны, и мы, минуя школу, пошли по тропке межсадовых зарослей куда-то в сторону недалекого флигеля с квартирамиучителей.

   - Как же это случилось? - спросил я, все еще не в состоянии свыкнутьсяс этой смертью.

   - А так! Как все случается. Трах, бах - готово. Был человек - и нет.

   - Хоть болел перед этим или как?

   - Болел! Он всю жизнь болел. Но работал. И доработался до ручки. Пойдемвот да выпьем, пока есть такая возможность.

   В старом, довольно обветшалом, с облупившейся штукатуркой флигеле запоредевшими кустами сирени, среди которых свежо и сочно рдела осыпаннаягроздьями рябина, слышался приглушенный говор многих людей, по которомуможно было судить, что самое важное и последнее тут уже окончено. Шлипоминки. Низкие окна приземистого флигеля были настежь раскрыты, между