Обелиск

совсем мертвым. Приволокли, бросили в грязь и взялись за Мороза. Избилитак, что и Алесь Иванович уже но поднялся. Но до смерти забить не решились- учителя надо было доставить живым, - и двое взялись тащить его доместечка. Когда снова построились на дороге, Каин подошел к Павлику,сапогом перевернул его лицом кверху, видит - мертвец. Для уверенностиударил еще прикладом по голове и спихнул в канаву с водой.

   Там его и подобрали ночью. Говорят, сделала это та самая бабка, укоторой квартировал Мороз. И что ей там, старой, понадобилось? В потемкахнашла мальчишку, выволокла на сухое, думала, неживой, и даже руки на грудисложила, чтобы все как полагается, по-христиански. Но слышит, сердце вродестучит. Тихонько тик, еле-еле. Ну, бабка в село, к соседу АнтонуОдноглазому, тот, ни слова не говоря, запряг лошадь - и к батьке Павлика.И тут, скажу тебе, отец молодцом оказался, не смотри, что ремнем когда-тостегал. Привез из города доктора, лечил, прятал, сам натерпелся, а сынавынянчил. Спас парня от гибели - ничего не скажешь.

   А тех шестерых довезли до местечка и подержали там еще пять дней.Отделали всех - не узнать. В воскресенье, как раз на первый день пасхи,вешали. На телефонном столбе у почты укрепили перекладину - толстый такойбрус, получилось подобие креста, и по три с каждого конца. Сначала Морозаи Бородича, потом остальных, то с одной, то с другой стороны. Дляравновесия. Так и стояло это коромысло несколько дней. Когда сняли,закопали в карьере за кирпичным заводом. Потом уже, как бы не в сорокшестом, когда война кончилась, наши перехоронили поближе к Сельцу.

   Из семерых чудом уцелел один Миклашевич. Но здоровья так и не набрал.Молодой был - болел, стал постарше - болел. Мало того, что грудьпрострелена навылет, так еще столько времени в талой воде пролежал.Начался туберкулез. Почти каждый год в больницах лечился, все курортыобъездил. Но что курорты! Если своего здоровья нет, так никто уже не даст.В последнее время стало ему получше, казалось, неплохо себя чувствовал. Ивот вдруг стукнуло. С той стороны, откуда не ждал. Сердце! Пока лечиллегкие, сдало сердце. Как ни берегся от проклятой, а через двадцать летвсе-таки доконала. Настигла нашего Павла Ивановича. Вот такая, браток,история.

  

  

   - Да, невеселая история, - сказал я.

   - Невеселая что! Героическая история! Так я понимаю.

   - Возможно.

   - Не возможно, а точно. Или ты не согласен? - уставился на меня Ткачук.

   Он заговорил громко, раскрасневшееся его лицо стало гневным, как там,за столом в Сельце. Буфетчица с беспокойной подозрительностью поглядела нанас через головы двух подростков с транзистором, запасавшихся сигаретами.Те тоже оглянулись. Заметив чужое внимание к себе, Ткачук нахмурился.

   - Ладно, пошли отсюда.

   Мы вышли на крыльцо. Ночь еще потемнела, или это так показалось сосвету. Лопоухая собачонка пытливым взглядом обвела наши лица и осторожнопринюхалась к штиблетам Ткачука. Тот остановился и с неожиданной добротойв голосе заговорил с собакой: