Обелиск

захватывал его все больше. - Вот видите. Сами и написали. И правильносделали, потому что... Вот теперь вы скажите: что было бы, если бы каждыйпартизан поступал так, как Мороз?

   - Как?

   - В плен сдался.

   - Дурак! - зло выпалил Ткачук. - Безмозглый дурак! Слышишь? Остановимашину! - закричал он шоферу. - Я не хочу с вами ехать!

   - Могу и остановить, - вдруг многообещающе объявил хозяин "газика". -Если не можете без личных выпадов.

   Шофер, похоже, и впрямь притормаживал. Ткачук попытался встать -ухватился за спинку сиденья. Я испугался за моего спутника и крепко сжалего локоть.

   - Тимох Титович, подождите. Зачем же так...

   - Действительно, - сказал Ксендзов и отвернулся. - Теперь не время обэтом. Поговорим в другом месте.

   - Что в другом! Я не хочу с вами об этом говорить! Вы слышите? Никогда!Вы - глухарь! Вот он - человек. Он понимает, - кивнул Ткачук в моюсторону. - Потому что умеет слушать. Он хочет разобраться. А для вас всезагодя ясно. Раз и навсегда. Да разве так можно? Жизнь - это миллионыситуаций, миллионы характеров. И миллионы судеб. А вы все хотите втиснутьв две-три расхожие схемы, чтоб попроще! И поменьше хлопот. Убил немца илине убил?.. Он сделал больше, чем если бы убил сто. Он жизнь положил наплаху. Сам. Добровольно. Вы понимаете, какой это аргумент? И в чьюпользу...

   Что-то в Ткачуке надорвалось. Захлебываясь, словно боясь не успеть, онстарался выложить все наболевшее и, должно быть, теперь для него самоеглавное.

   - Мороза нет. Не стало и Миклашевича - он понимал прекрасно. Но я-тоеще есть! Так что же вы думаете, я смолчу? Черта с два. Пока живой, я неперестану доказывать, что такое Мороз! Вдолблю и самые глухие уши.Подождите! Вот он поможет, и другие... Есть еще люди! Я докажу! Думаете,старый! Не-ет, ошибаетесь...

   Он еще говорил и говорил что-то - не слишком вразумительное и, наверно,не совсем бесспорное. Это был неподконтрольный взрыв чувства, быть может,вопреки желанию. Но, не встретив на этот раз возражений, Ткачук скоровыдохся и притих в своем углу на заднем сиденье. Ксендзов, пожалуй, неждал такого запала и тоже умолк, сосредоточенно уставившись на дорогу. Ятакже молчал. Ровно и сильно урчал мотор, шофер развил хорошую скорость напустынной ночной дороге. Асфальт бешено летел под колеса машины, с вихреми шелестом рвался из-под них назад, фары легко и ярко резали темень. Посторонам мелькали белые в лучах света столбы, дорожные знаки, вербы спобеленными стволами...

   Мы подъезжали к городу.