Обелиск

в голосе:

   - Прежде чем говорить, следует подумать, товарищ Ткачук.

   - Я думаю, что говорю.

   - Вот именно.

   - Ну хватит! Тимофей Титович! Хватит вам, - с настойчивой кротостьюначала успокаивать его молодая соседка. - Лучше съешьте колбаски. Этодомашняя. В городе небось такой нет. А то вы совсем не закусываете...

   Но Ткачук, видно, не хотел закусывать и, выдавив желваки на морщинистыхщеках, только скрежетал зубами. Потом взял недопитый стакан с водкой изалпом выпил его до дна. На какую-то минуту мутные, покрасневшие его глазастрадальчески упрятались под бровями.

   За столами стало тише, все молча закусывали, некоторые курили. Яповернулся к соседу справа - молодому парню в зеленом свитере, с видуучителю или какому-то специалисту из колхоза, - и кивнул в сторонуТкачука:

   - Не знаете, кто это?

   - Тимофей Титович. Бывший здешний учитель.

   - А теперь?

   - Теперь на пенсии. В городе живет.

   Я внимательно присмотрелся к моему соседу. Нет, в городе я, кажется,его не встречал, может, он недавно переехал откуда-то. На вид он уже сталбезразличен ко всему тут и отчужденно примолк, уставясь на клетчатый крайскатерти.

   - Из города? - вдруг спросил он, вероятно, заметив мой к нему интерес.

   - Из города.

   - Чем приехал?

   - Попутной.

   - Своей не имеешь?

   - Пока нет.

   - Ну пейте, поминайте, я поехал.

   - А вы чем поедете?

   - Чем-нибудь. Не первый раз.

   - Тогда и я с вами, - вдруг решил я. Оставаться тут, кажется, не имелосмысла.

   Сейчас мне трудно объяснить, почему я пошел за этим человеком, почему,с трудом добравшись до Сельца, так скоро и охотно расставался с усадьбой ишколой. Конечно, прежде всего я опоздал. Того, ради которого я направлялсясюда, уже не было на свете, а люди за этими столами меня занимали мало. Нои мой новый попутчик в то время совсем не казался мне ни интересным, ничем-нибудь привлекательным. Скорее напротив. Я видел возле себя изрядноподвыпившего, привередливого пенсионера; от его слов о своем превосходственад покойным несло обычной стариковской похвальбой, всегда не слишкомприятной. Даже если он и говорил правду.

   Тем не менее с неясным еще чувством облегчения я встал из-за стола ивышел из комнаты. Ткачук был грузноватым, кряжистым человеком, в ботинкахи сером поношенном костюме с двумя орденскими планками на груди. Похоже,что он крепко выпил, хотя в этом не было ничего удивительного - пережил напохоронах, немного понервничал в споре, причина которого так и осталасьдля меня непонятной. Но, видно по всему, он не на шутку разозлился итеперь шел впереди по тропинке, подчеркивая свое нерасположение к какомубы то ни было общению.

   Так мы молча миновали усадьбу и прошли в аллею. Не доходя до шоссе,пропустили на нем грузовик, кажется, порожний и шедший в направлении