Обелиск

нарушить наше затянувшееся молчание, которое начинало уже угнетать.

   - Знал? Всю жизнь. На моих глазах вырос.

   - А я совсем его мало знал, - признался я. - Так, встречались несколькораз. Слышал: неплохой был учитель, детей хорошо учил...

   - Учил! Учили и другие не хуже. А вот он настоящим человеком был.Ребята за ним табуном ходили.

   - Да, теперь это редкость.

   - Теперь редкость, а прежде часто бывало. И он тоже в табуне за Морозомходил. Когда пацаном был.

   - Кстати, а кто этот Мороз? Ей-богу, я ничего о нем не слышал.

   - Мороз - учитель. Когда-то вместе тут начинали. Я ведь сюда в ноябретридцать девятого приехал. А он в октябре эту школу открыл. На четырекласса всего.

   - Погиб?

   - Да, погиб, - сказал Ткачук, неторопливо, вразвалку шагая рядом.

   Пиджак его был расстегнут, узел галстука небрежно сполз набок, подуголок воротника. По тяжелому, не слишком тщательно выбритому лицупромелькнула тень горечи.

   - Мороз был нашей болячкой. На совести у обоих. У меня и у него. Ну дая что... Я сдался. А он нет. И вот - победил. Добился своего. Жаль, сам невыдержал.

   Кажется, я что-то начинал понимать, о чем-то догадываться. Какая-тоистория со времен войны. Но Ткачук объяснял так отрывисто и скупо, чтомногое оставалось неясным. Наверно, надо было бы расспроситьпонастойчивей, но я не хотел показаться назойливым и только дляподдержания разговора вставлял свои банальные фразы.

   - Так уж заведено. За все хорошее надо платить. И порой дорогой ценой.

   - Да, уж куда дороже... Главное, прекрасная была преемственность...Теперь же столько разговоров о преемственности, о традициях отцов...Правда, Мороз не был ему отцом, но преемственность была. Просто на диво!Бывало, смотрю и не могу нарадоваться: ну словно он брат Морозу АлесюИвановичу. Всем: и характером, и добротой, и принципиальностью. Атеперь... Хотя не может быть, что-то там от него останется. Не может неостаться. Такое не пропадает. Прорастает. Через год, пять, десять, ачто-то проклюнется. Увидишь.

   - Это возможно.

   - Не возможно, а точно. Не может быть, чтобы работа этих людей пропалазазря. Тем более после таких смертей. Смерть, она, брат, свой смысл имеет.Великий, я тебе скажу, смысл. Смерть - это абсолютное доказательство.Самый неопровержимый документ. Помнишь, как у Некрасова: "Иди в огонь зачесть отчизны, за убежденье, за любовь, иди и гибни безупречно, умрешь недаром: дело вечно, когда под ним струится кровь". Вот! А тут кровипролилось ого сколько! Не может быть, чтобы зря. Да и Мороз доказал этосамым красноречивым образом. Хотя ты ведь не знаешь...

   - Не знаю, - честно признался я. - Когда-то Миклашевич собиралсярассказать...

   - Знаю. Он говорил. Он тогда к кому только не обращался. И к тебехотел. Да вот... не успел.

   Слова эти отозвались во мне болезненным укором. Недаром чувствовало мое