1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

На болотной стежке

— Разве не доверяют? — сказала она. — А могли бы. Не большая разница.— Разница не малая, — рассудительно возразил начальник. — Во-первых, идеология. Потом — язык. Это у евреев с немцами почти один язык, отлично понимают друг друга.— Но почему же партизаны не защищают евреев? Недавно еще так защищали. От антисемитизма.— А зачем защищать? Злее будут, начнут бороться. А то привыкли, чтобы за них другие кровь проливали. Так и крови не хватит.Гляди, как поворачивает! — молча удивилась учительница. Похоже, антисемит, однако.— Ладно, не будем об этом, — сказал он и внимательно посмотрел в кусты, где, затаившись, сидел ее караульщик. И она подумала, что действительно, этой темы ей лучше не трогать.Впрочем, она и не трогала ее, никогда о том не говорил Афанасий Петрович, другие хорошие ребята, белорусские интеллигенты, которые искренне добивались хорошего для всех людей: белорусов, поляков, евреев. Может, они и были националисты, но сперва являлись демократами. Уж не за этот ли их демократизм многих и лишили жизни, а ее, как только она решилась что-то сказать, посадили в яму? Словно расслышав ее мысли-заботы, Петюкевич сказал:— Да, знаешь... Если бы не твой муж, может, тебя бы и отпустили. Орел — русак, в наших делах он не слишком. принципиальный. Но если националисты. Тогда другое дело.Что они цепляются с этим их национализмом? — почти в отчаянии подумала учительница. Какая она националистка? Разве потому, что пошла просить за Алену да сказала о всех деревенцах? А если бы не пошла, сидела взаперти, как другие, тогда кем бы она стала? Советской интернационалисткой? Но она же крещеная, и ей болит, когда болит людям. Это им не болит ничего, кроме собственной боли, а кожа у них толстая. Кабанья кожа.Издали из можжевельника, уже не прячась, поглядывал в их сторону парень-караульщик, и она смешалась, подумав: кто ее будет расстреливать? Этот Петюкевич-Жуков или тот парень? Очень не хотелось, чтобы это делал парень. Все же она столько лет проработала учительницей, чему-то, наверно, научила этих парней. Да иные учили другому, и теперь один из этих учеников будет ее расстреливать.— Не могу ли я вас попросить? — обратилась она к Петюкевичу. — Чтоб хотя не трогали сына. Малый еще.— Ну, за сына не бойся. Сын за отца не отвечает, так что будь спокойна.Как сыновья не отвечают за отцов, она уже слышала и знала, как это бывает в жизни. И ей снова стало противно, подступала обида неизвестно на кого, и она спросила с ожесточением:— А вы не боитесь?Петюкевич неопределенно хмыкнул и ответил почти по-философски:— Кто не боится!Она все поняла. Может, он человек и неплохой, рожден неплохой матерью, но он уже сломлен. Он раб, невольник, который, чтобы выжить в этой паучьей схватке, губит других. Как и они все. Или большинство. Возможно, в этом самое большое несчастье нации. Жаль, что она — не националистка. Может, муж им и был, а она — нет. Она опоздала. К большому ее сожалению.— А вообще ты молодчина! — помолчав, сказал Петюкевич-Жуков и, наверно впервые, внимательно посмотрел ей в лицо. — Мне бы жену такую.— Какую? — почти с отчаянием вырвалось у нее.— Такую, несломную. Чтоб не поддалась.Спасибо, невольно мелькнуло в ее взбудораженных мыслях. Это был едва ли не единственный, за многие годы услышанный ею комплимент. И от кого — подумать только! Если все осознать да почувствовать, так можно сойти с ума. Может быть, и хорошо, что для того у нее уже не оставалось времени. Ни жить, ни сходить с ума.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15