Круглянский мост

короткий стук дерева, временами тонко отзванивает топор. Так и он рубилдва дня назад и, пожалуй, рубил бы и теперь, и завтра... И надо же былоему подвернуться в недобрый час, напроситься на это задание! Он и до сихпор не может понять, в самом ли деле подрывник Маслаков разыскивал его,чтобы взять в группу, или, может, случайно повстречал в лесу и позвал.

   Впрочем, на Маслакова обиды у него нет - у того были наилучшиенамерения, и его ли вина, что обстоятельства повернулись столь неожиданнымобразом...

  

  

  

  

  

  

  

   Срубив несколько ольховых жердей, Степка возвращался на кухню.

   Нетолстые те жерди он сперва нес, потом тащил за шершавые, набрякшиевесенним соком комли - верхушки и неровно обрубленные сучья драли прелуюзалежь прошлогодней листвы, цеплялись за кусты и деревья. Комли же простоотрывали руки. А тут еще винтовка, свисавшая с плеча на длинноватойверевке вместо ремня, беспрестанно путалась прикладом меж ног, мешалаидти, и он, притомившись, бросил олешины, так и не дотащив до кухни.Затем, помедлив, и сам устало опустился на землю в редковатом ольшаникевозле стежки. Было тепло и затишно, он угрелся, под суконным венгерскиммундиром вспотела спина. Он расстегнул воротник, бросил наземь старенькуюизмятую шапку, от мокрой подкладки которой шел пар. Несколько минут он,сопя, отдыхал, думая, что шапка - пустяк: всю зиму носил, и еще, наверно,послужит. Так же, как и коричневый венгерский мундир, и черные, со светлымкантом полицейские штаны, а вот с сапогами ему решительно не повезло -сапоги развалились. Левый уже с неделю был перевязан куском оранжевогонемецкого провода, а правый невозможно было и связать: перед сгнил почтиполностью. В сапогах всегда было мокро, ноги постоянна стыли. Наверно, поэтой причине Степку стали донимать чирьи: на боках, под мышками, а теперьвот еще и на шее - не повернуть головы.

   Впрочем, насчет сапог он был виноват сам: мог стащить с какого-нибудьфрица (их тогда немало валялось после неудачной засады) обычныесолдатские, а не зариться на офицерские. Офицер этот подвернулся ему вканаве, куда Степка предварительно швырнул гранату и тут же, не теряявремени, снял с него ремень с парабеллумом и эти вот сапоги. Парабеллумом,однако, попользовался недолго - уступил новому начальнику штаба, которыйимел какой-то длинноствольный музейный наган. Ремень отдал взводномуБойченко, потому что ремень у Степки а старый был неплохой. На хромовые жесапоги, чересчур шикарные для лесной жизни, поменяться никто не хотел,пришлось носить самому.

   Вообще в этом отряде Степке не везло всю зиму. Началось с того, что егоспутали с одним партизанским связным, тоже по фамилии Толкач, которыйгде-то выдал отрядных разведчиков и за которым охотились партизаны. Покаразбирались, Степку с неделю продержали в запертой землянке. Потом еговыпустили, но первое же задание за пределами лагеря едва не стало для негопоследним. Небольшая группа их заночевала тогда в пуньке. Степка с вечерастоял на посту и, сменившись, только задремал в сене, как на деревню