Карьер, часть 4

   - Теперь что! А вот посмотрел бы ты на него, как он демобилизовался впятьдесят пятом. Голубой кант, фуражка с крабом, все летчикомпредставлялся. Авторитет был, ото! На все местечко один летчик. Устроилсяв областную газету собкором. Все об успехах писал. А заголовки какиедавал: "На фронте уборочной страды", "Битва за урожай", "Атака набесхозяйственность". Видал он хоть раз в жизни атаку...

   - Ладно, ну их! - махнул рукой Хомич. Но теперь, хотя и запоздало,захотелось, видно, высказаться Прохоренко.

   - На фронте под Сандомиром один такой приехал в бригаду. Дали ему вштабе списки отличившихся, а он говорит: "Хочу сам в танке поехать". Ватаку, значит. Ну, комбат говорит: "Прохоренко, возьмешь корреспондента".А у нас был некомплект, радист выбыл. Правда, и рация не работала, толькопулемет. Так что свободное место. Надел он шлем, устроился на сиденье,поехали. Немцы как начали болванками лупить, только окалина от стенокбрызжет, пассажир наш сжался, растерялся, только что "мамочка" не кричит.А потом нас подбили на минном поле, возле первой траншеи. Хорошо, незагорелись, но моторную группу разворотило здорово. И этот друг первым книжнему люку. Лейтенант Огурцов говорит: "Стой, сиди!" Потому что куда железть, из траншеи враз срежут. А так, может, еще что-нибудь высидим... Ещепо нас несколько раз болванками врезали, проломили броню, здорово башнераранили. Башнер кровью истекает, а мы сидим. Потому что некуда лезть -верная гибель под таким огнем, да и этого друга едва удерживаем. Башнер квечеру помер. Досидели до ночи, по одному выбрались, кое-как доползли досвоих, и пассажир наш прямиком в санбат - нервное потрясение. А меняутречком в другую "тридцатьчетверку" пересадили, опять рычаги в руки и -вперед, за Родину!

   - Это что, танк - все-таки броня, защита, - обнажая нездоровые зубы исгоняя с лица наивную улыбку, начал Хомич. - А вот как у нас, впартизанах... Весной сорок четвертого, в прорыв, ага. Прорвались, да невсе. Некоторые не успели - захлопнул он коридор тот. И взял в колечко. Дакак начал по пуще гонять, разрывными крестить, только треск стоит. Ну,отстреливались, бегали, совались туда-сюда, и осталось нас всего ничего,два десятка ребят, и почти все ранены. Ночью, когда немного утихло,пересидели в болоте, утром выбрались - куда деваться? А он цепями пущупрочесывает, все обстреливает, куда не долезет - огоньком! Ну, нашлись унас некоторые, говорят: на елку залезть. Елки густые, снизу ни черта невидать, вот ребята и позалазили, ремнями к стволам попривязывались, чтобне упасть, значит долго сидеть собрались. Я тоже забрался повыше,привязался, сижу, покачиваюсь на ветру - хорошо! Но, слышу, уже затрещало,идет, значит, цепь. И тут, слышу, овчарки лают. Э, не дело сидеть!Кувырком вниз, еще бок до крови содрал, и дай бог ноги! Бегал от тех цепейи так и этак, опять ночь в болоте отсидел, под выворотиной прятался, возледороги в пыльной канаве полдня пролежал, кое-как выбрался. Когда оцеплениесняли. Потом на фронт попал, в Восточной Пруссии отвоевался. В сорок пятомосенью по первой демобилизации прихожу домой (я же из Ушачского района),слышу, как-то говорят: в Селицкой пуще скелеты на елках сидят. Подвернулсяслучай, заехал. Действительно, воронье вьется, каркает, пригляделся -