Карьер, часть 4

Но выдержит ли ее тонкая ткань его тело? Опять же, за что зацепить?Наверное, сначала следовало найти какой-либо крюк, гвоздь в стене, решеткуна окне или еще что-то. Гонимый своим разгоревшимся замыслом, он началобшаривать руками шершавые камни стены, ощупывая все ее выступы и впадины.Пока, однако, не попадалось ничего подходящего. Да и было низко, следовалопоискать что повыше.

   С усилием и дрожью в теле он привстал на коленях, больше опираясь направое колено, так как распухшее левое плохо сгибалось, причиняя боль,пошарил над головой. Но всюду была почти ровная кирпичная стена безособенных выступов или углублений. Он не знал, в какой стороне находиласьдверь, и боялся наткнуться на нее, чтобы по неосторожности не выдать себяза этим занятием. Все надлежало осуществить тайно и тихо. Но он еще недошел до двери, как в подземелье послышались голоса, в стене напротиввозникло светловатое пятнышко, оно становилось ярче, и вот с той стороныглухо стукнула, падая, дверная задвижка. Дверь отворилась. Низко надпорогом сквозь закопченное стекло мерцал огонек "летучей мыши", он тускловысветил несколько пар испачканных грязью сапог. Передние из нихпереступили порог, и фонарь приподнялся, неярко освещая часть пола сослежалой соломой.

   - Побудьте там, - бросил передний спутникам, и дверь за нимзатворилась.

   Это был Ковешко, который, приподняв фонарь, осветил Агеева на полу устены.

   - Да... Однако изукрасили они вас, - сказал он и вздохнул вроде вполнесочувственно.

   Агеев обессиленно замер, упершись спиной в жесткие камни стены.Сочувственный тон Ковешко уже не мог обмануть его, знавшего, что можетпонадобиться этому человеку. Но зря стараются. Он не поддался Дрозденко,не поддастся и Ковешко, несмотря ни на какое его сочувствие. Ему уже былазнакома истинная цена этому сочувствию. Однако Ковешко вроде бы неторопился раскрывать свои надобности, с которыми явился в подвал, и посвоему обыкновению начал издалека:

   - Я вам скажу, есть в человеке такое атавистическое чувство -насладиться чужим страданием. Им обладает вообще-то каждая натура, одна вбольшей, другая в меньшей степени, и тут уж ничего не поделаешь - природа!Во время войны или революции особенно. Как вы себя чувствуете? -неожиданно спросил он.

   - Прекрасно! - выдавил из себя Агеев и не в лад со своими чувствамивыкрикнул: - Воды! Дайте воды!

   Тут же, однако, подумал, что не сдержался напрасно, вряд ли стоилопросить воды у этого человека. К его удивлению, Ковешко с фонаремповернулся к двери.

   - Эй, там! Дайте воды...

   Он снова повернул фонарь, направляя свет в камеру, посветил на Агеева.Но Агеев молчал, мучимый жаждой и непроходящей болью в боку и особенно вчелюсти. Он не имел ни сил, ни желания разговаривать с интеллектуальнымземляком, да еще на столь отвлеченные темы. Но, кажется, Ковешко ничегодругого от него и не требовал.

   - Вот ведь как получается! Несчастная нация. Белорусины на протяжениивсей своей истории исполняли чужие роли не ими написанных пьес. Таскали