Карьер, часть 4

Поп? Ксендз? Полицейский? Или хитрый гестаповец?"

   - Дело в том, что... Сейчас сюда явится шеф района. Он хочет на васпосмотреть. Среди немцев, знаете, разговоры: пойман с поличным, аупирается. И не просит пощады. Это, знаете, впечатляет сентиментальныегерманские души. Такое им в новинку.

   "Значит, уже передал немцам, сволочь!" - с неприязнью подумал Агеев оДрозденко. А говорил, что еще есть время. Но не успел схватить, как ужедоложил СД, чтобы выслужиться. Ухватить свой каштан. Впрочем, Дрозденкоему мстил и из личных побуждений. За то, что Агеев его подвел, поступил непо совести. Как будто эти люди что-то понимают о совести. Качелей ему быломало, так вот поспешил передать немцам.

   Теперь, конечно, его песенка спета...

   Приподняв фонарь, Ковешко посветил им на луковицу вынутых из карманачасов и сказал с беспокойством:

   - Да, уже десять. Так вы это, знаете, повежливее с ним. ДокторШтумбахер - человек тонкий, образованный. Работал в имперском управлениипо культуре. Так что...

   - Чего ему надо? Конкретно?

   - Кажется, ничего. Побеседовать, познакомиться.

   - Познакомиться со смертником? Пощекотать нервы?

   - Кто знает, кто знает, - неопределенно подхватил Ковешко. - Если выповедете себя подобающим образом... Или, скажем, попросите. Он обладаетбольшой властью. Может и того... Помиловать!

   Ну, все ясно, подумал Агеев. Я должен надеяться. На случай! На милостьшефа района. И, конечно, вести себя соответственно. Раскаяться, датьпоказания. Выдать ребят и Марию. Но ведь все равно не помилуют!

   - А что, меня уже осудили? - спросил, подумав, Агеев.

   - Ну, знаете, тут суд упрощенный. Ввиду военного времени, - почтидружески разъяснил Ковешко, держа перед ним закопченный фонарь, красныйогонек которого едва разгонял мрак в этой просторной камере. Но вотКовешко весь встрепенулся, поспешно обернулся к двери, видно, его слухуловил в коридоре движение, и он распахнул дверь, освещая порог. Тотчас,однако, свет его фонаря померк под ярким лучом из коридора. Шурша плащами,в камеру вошли несколько человек, яркий свет электрического фонарика изрук переднего пошарил по голым стенам и, ослепив Агеева, замер на нем.Ковешко торопливо заговорил по-немецки, пришедшие внимательно и молчавыслушали. Тем временем ослепительный луч бесцеремонно ощупывал его наполу, несколько задержался на его сапогах, осветил командирские бриджи иснова ударил в глаза. Совершенно ослепленный им, Агеев не имел возможностиувидеть светившего, лишь выше, под мрачным потолком едва выделялисьочертания его высокой фуражки. Немец что-то произнес негромко, и Ковешкоповернулся к Агееву.

   - Господин шеф района спрашивает, кто вас заставил вредить немецкимвойскам?

   - Никто не заставлял, - буркнул Агеев, и немец опять, сильно картавя,произнес длинную фразу.

   - Почему вы, русский офицер, не сдались в плен, когда увидели, чтосопротивление бесполезно и война проиграна? - чужим, жестким голосом