Карьер, часть 4

   - Да я со станции, знаете. Зыль, сцепщик. И вот надо же, пошел вместечко на рынок соли купить, а на переезде эта девчина с кошелкой. Ейполиция: стой! Давай проверять, и я тут. Ну обоих и взяли.

   Агеев, похоже, куда-то провалился от изумления, услышав такое, и сновавынырнул, пораженный смыслом сказанного.

   - Какая девчина? - прохрипел он.

   - А кто ж ее знает. Незнакомая. Я ее в глаза никогда не видел, а ониговорят: связаны. Да ни с кем я не связанный.

   "Мария! Это Мария!" - пронеслось в сознании у Агеева. Вот как онапопалась! Бедная, несчастная девчонка!.. Он был ошеломлен этим известиемсцепщика, который даже не подозревал, наверно, как растревожил его этимсообщением. Но Агеев молчал, не зная, как следует вести себя и кто такойэтот Зыль. Не подсажен ли он полицией? И в то же время очень хотелосьрасспросить его поподробнее, может, он больше бы сообщил о Марии.

   - Пить... Дядька, попроси у них воды, - простонал второй в темноте, и вего жалких словах Агееву снова послышались знакомые интонации. Вскоре,осененный догадкой, он осторожно спросил:

   - А это кто с вами?

   - Это Петя, старший Кислякова сынок. Племяш мой. Они его тоже... Двенедели тут вот мутузят.

   "Боже мой, так это же Кисляков! Ну вот, а я столько добивался с нимсвязи, ждал его каждую ночь. А Кисляков вот где! И уже две недели".

   Привстав, Агеев медленно подался на четвереньках в ту сторону, волочаплохо гнувшуюся левую ногу, руками нащупал неподвижно лежавшее тело.

   - Кисляков, ты?.. Это я, Агеев, что у Барановской...

   - Я знаю... Только... Плохо мне очень, - едва слышно простоналКисляков. И Зыль объяснил:

   - Они его так измутузили... Живого места не осталось.

   - Полиция или немцы?

   - Сначала полиция. Потом немцы, - простонал Кисляков. - Вседобивались...

   - Чего добивались? - насторожился Агеев.

   - Всякого... И про вас...

   - Ну, а ты же стерпел? Не сказал?

   - Как стерпишь? Если бы сразу умер, а то... - простонал Кисляков изатих.

   - Да-а, - выдохнул из себя Агеев.

   Что-то в их деле принимало иной, еще более скверный оборот. Хотя,казалось бы, что могло быть хуже для них, обреченных здесь на скоруюгибель, когда уже не мил стал весь белый свет и свое изболевшееся тело, ився незадачливая жизнь. А вот ведь и еще становилось горше. Агеев знал,что сам стерпит все, не замарав ничьей совести, но беда в том, что онотправлялся на тот свет не один, а с другими, и этим другим, можетстаться, досталось больше. Вот Кисляков и не выдержал, что-то выдалполиции или немцам, и оттого на совести у Агеева совсем померкло. От чеготолько не зависит она, эта тонкая и нежная штука - совесть, как ее трудносберечь в чистоте. Да еще на этой войне.

   - Они его катовали, как звери, - сказал Зыль. - Пальцы в дзвярохраструщивали. А потом, знаете, когда он упал... Ну, половой орган каблуком