Карьер, часть 4

просипел только:

   - Прости...

   - Они его били, так били, я слышал, - заворошился в темноте Зыль. - Ониему, ну... половой орган каблуком раструщили.

   Кажется, Молокович стал успокаиваться, смолчал, преодолевая своевозбуждение: действительность уготовила им самое страшное, что могло сними случиться, и надобно было собраться с силами. Агеев лег поблизости отКислякова, над которым сидел его дядька Зыль. Где-то поодаль притих втемноте Молокович. Не переставая сокрушаться от того, что довелосьуслышать, Агеев стал думать о Марии, ее судьбе. Теперь ему становилисьпонятными причины провала Марии - тут не чья-либо вина, а стечение дурныхобстоятельств, дикие случайности вроде корзины и полицая, который годназад ее починял. Если бы не эти совпадения, все могло обойтисьблагополучно и даже вполне успешно, и они были бы теперь на свободе игордились тем, что им удалось сделать. Но вот вмешались эти чудовищныеслучайности, и все полетело прахом. Тол, лихие диверсии и их молодыежизни. Хотя что сетовать на случайности, ясно, что та борьба, в которуюони вступили, была густо нашпигована всевозможными случайностями, самымидикими обстоятельствами, из которых она вся и состояла. Не то, так другое,как говорит этот Зыль. Шансов выйти живыми из этих передряг практически уних не было. Вся разница в том, что одних смерть настигала раньше, адругих позднее, но в равной степени все они были обречены на погибель.

   С такими малоутешительными мыслями он постепенно затих, вроде задремалдаже, притерпевшись к боли, привалясь к стенке спиной. Притихли и егодрузья по несчастью. Похоже, не спал лишь один Зыль, все хлопотал возлеплемянника: то поправлял ему голову, которую держал на коленях, то ладоньюобмахивал его пышущее жаром лицо. Как ни скверно досталось им всем вполицейских застенках, безусловно, Кислякову досталось больше других, иАгеев не хотел судить его строго. Он бы имел право сурово, как это делалМолокович, обвинять несчастного, если бы сам вытерпел равное тому, чтовынес Кисляков, и устоял. Агеева жестоко избили, но только один раз, и онпостепенно приходил в себя, не то что этот студент, который теперь хотя быдотянул до утра. Агеев уже понимал, что, хотя возможности человеческогодуха почти безграничны, они слишком несоразмерны со скромными силами тела.Тело всегда недостаточно прочно, особенно для таких дел, как война, онобольше всего другого доставляет человеку забот и страданий. Что ж,Кисляков не выдержал, и вся его вина в том, что он не смог умереть вовремяи они что-то вытянули у него...

  

  

   Их выводили по одному, и, пока следующего волокли из подвала, первыеждали, коченея на холодном ветру в церковной ограде. Была ночь, сыпалмелкий промозглый дождик, во время сильных порывов ветра он безжалостносек по обнаженным плечам, лицам, непокрытым головам обреченных. Последнимвыволокли Кислякова, который совсем не держался на ногах, и его взвалилина телегу с парой охапок сена на дне. Полицаев тут было семеро, имираспоряжался Дрозденко, с фонариком в руках рыскавший возле церкви.Батарейка в фонарике заметно иссякала, наземь падало расплывчатое пятно