Карьер, часть 4

боясь не сдержаться, носком одного торопливо подцепил задник другого,легко протащил стопу в голенище и, не вытаскивая ее совсем, ногой швырнулсапог в сторону.

   - На, бери, на...

   Он отбросил и второй сапог - далеко на траву, оставшись в сбившихсягрязных портянках. Полицай поспешил за сапогами, а рядом нервно задергалсяМолокович.

   - Может, возьмешь и мои, Пахом? Или оставишь в благодарность за дружбу?За то, что давал тебе контрольную списывать?

   - Ага, давал! - недовольно обернулся полицай, подхватывая сапоги. - Апомнишь, как дал списать с ошибкой? По алгебре. Сам пять получил, а мнедва поставили.

   Молокович, похоже, опешил.

   - Идиот! Я-то при чем? Ты же без ошибки и списать не мог, скотина!..

   - Да-а, ну и набрал ты мерзавцев, Дрозденко, - сказал Агеев. - По себемерил?

   - Ты еще не заткнулся! - вскричал Дрозденко, сделав угрожающий выпад вего сторону, но остановился - сзади его окликнул немец. Трое полицаевстаскивали с телеги Кислякова, и тот изможденным, осиплым голосом выдавил:

   - Прощайте, браточки... Не обижайтесь, если...

   - Ничего, ничего, сынок, - ответил ему один Зыль. Агеев и Молоковичсмолчали.

   Размашистым шагом Дрозденко подскочил к их коротенькому строю, вытянулруку, которой отделил от них Зыля.

   - Так! Давай ты, с племяшом в паре.

   "Неужели застрелят? - недоверчиво подумал Агеев. - Ведь, похоже, и всамом деле Зыль ни при чем, случайно попавший в эту историю..."

   - Послушай, Дрозденко, - сказал он почти просительно. - А этот зачем?Он ведь посторонний. Я знаю.

   Дрозденко круто обернулся.

   - Ты знаешь? А ты знаешь, что он двенадцать вагонов на станции сжег?

   Полицаи уже подталкивали Зыля к обрыву, куда притащили Кислякова, исцепщик, услышав эти слова Дрозденко, непослушно дернулся в их руках.

   - Не двенадцать, начальник! Семнадцать! Семнадцать вагонов я сжег!Пусть там запишут, семнадцать...

   Они его ударили, Зыль ойкнул и больше уже не выкрикивал, не противился.

   Агеев мелко трясся от стужи и неуемного нервного озноба, неотрывноглядя, как в тридцати шагах на обрыве встали две тени - сцепщик Зыль сплемянником, милым, застенчивым Кисляковым. Стоять Кисляков не могсовершенно и вяло обвисал на руках у Зыля, который с усилием держал его,приговаривая что-то, в шаге от обрыва. Перед ними, торопливо клацаязатворами винтовок, разбирались в шеренгу несколько полицаев.

   - Фойер! - неожиданно зычным голосом скомандовал немец, и тотчас в ушиАгееву ударил нестройный винтовочный залп. Агеев пошатнулся от воздушногоудара, моргнул одним глазом (второй он почти не открывал), и, когда сновавзглянул туда, ни Зыля, ни Кислякова на обрыве уже не было. Полицаиостались на месте, а Дрозденко с немцем подбежали к обрыву, заглянули вкарьер. Потом раздалось несколько негромких хлопков - пистолетных