Карьер, часть 4

выстрелов, для верности они посылали последние пули в расстрелянных.

   - Следующие! - крикнул начальник полиции, оборачиваясь к ним спистолетом в руке.

   - Пошли... - тихо сказал Агеев и, не оглядываясь, заковылял к обрыву,из-за которого ему все больше открывалась огромная, подернутая ветренойрябью блестящая лужа. С темного неба посыпал мокрый снежок, оседая наодежде, волосах, нежно касаясь его разбитых в кровь губ. В душе у Агеевабыло пусто, как, наверное, может быть пусто только перед самой смертью,когда вся жизнь прожита без остатка, и прожита не так, как хотелось - вбеспорядке, не в ладах с совестью, с ошибками и неудачами. Он уже ничегоне пытался и даже не хотел сказать ни своему соратнику Молоковичу, ни ихпалачам. Пусть убивают...

   Нестройный залп из шести винтовок он еще услыхал, почувствоваввоздушный удар в лицо и сильный толчок в грудь, опрокинувший его навзничь.И он понесся в пространство - с шумом и звоном в ушах, что-то обрушивая,вместе с собой низвергая в пропасть. Постепенно, однако, все сталостихать, отдаляясь от него, и все наконец умолкло.

   С ветреного неба падал мокрый снежок...

  

  

  

  

  

  

  

   Работы в карьере осталось совсем немного - последний, ближайший откладбища угол, слегка поросший осотом и свежим пыреем, и на этом все можнобыло бы считать законченным. Но Агеев не торопился приниматься за дело, сутра он сидел над слабеньким, разожженным из мусора и обрывков бумаги,вонюче дымившим костерком, грел руки. Утро выдалось облачным, без солнца;росы на траве не было, с поля дул свежий прохладный ветер, беспокойношумели деревья на кладбище. Накинув на себя синюю болоньевую куртку, Агееввспоминал свой сон.

   Сон был простой, почти элементарный по образности, но поразивший Агеевасвоим грозным невразумительным смыслом, загадочным даже для него, всегдаумевшего безошибочно расшифровывать свои ночные шарады.

   Совершенно без всяких подступов к главному сон начался с того, что он,Агеев, по всей видимости, откуда-то нечаянно выпал, из какого-то иногомира или иного времени и оказался один в огромном пугающем пустомпространстве. Трудно было понять характер этого пространства и дажеопределить, что им являлось - море, земля или, быть может, космос.Впрочем, все лежало вне зрительного образа, скорее относилось к областичувств и выражалось ощущением абсолютного, мучительного одиночества. Помере того как длился сон, чувство это все усиливалось, а пространствоболезненно расширялось, заполнялось тревогой, страхом, безотчетнымстраданием. Страдание было скорее душевным, потому что физически Агеев кактаковой вроде отсутствовал вовсе, в этой загадочной среде было лишь егоабстрактное "я", лишенное плоти и тем не менее исполненное страдания.Похоже, однако, это его бесплотное "я" между тем все время сжималось,уменьшаясь в объеме по мере разбухания загадочного пространства. И вотнастал наконец момент, когда "я" и вовсе исчезло, растворилось, оставив