Карьер, часть 4

тысячи пенсионеров, и не терзать себя надуманными проблемами,разрушительным нравственным самоедством, как говорил сын Аркадий, астремиться к упрощению сложностей, что, может, дало бы возможность прожитьлишний год на этом неласковом свете. А он нагородил баррикаду проблем ивот теперь не мог успокоить сердце, которое в сотый раз напоминало ему овозрасте и о том, что оно не железное... Самое скверное при этом, что онтак ничего и не прояснил за лето, проведенное с лопатой в карьере, перерылстолько земли, но так и не приблизился к разрешению своей загадки, ничегоне довел до конца. Временами ему казалось, что так оно и лучше - он ничегоне обнаружил, и в этом был обнадеживающий знак. Порой же в его памятивсплывал тот единственный, не тронутый лопатой закуток в карьере, которыймог укрепить надежду, но мог и разрушить ее до основания. Было похоже,однако, что его все-таки пугала истина и он предпочел ей многообещающийтуман неопределенности, которая позволяла жить спокойнее, без депрессий истрессов.

   Вот только позволяла ли?

   Иногда, вспоминая пережитое, он не узнавал себя нынешнего, так мало вего характере осталось от молодого Агеева. Иногда впору было подумать, чтотот давнишний Агеев исчез, переродился, подменен совсем другим человеком,ничего общего не имеющим со своим сорокалетней давности предшественником.Понятно, постарел, прожил нелегкую жизнь, что было делом обычным и что оннаблюдал на примере других. К тому же он видел, как неуклонно менялсяхарактер времени, уходил без следа аскетический ригоризм тех лет инезаметно, но повсеместно воцарялось степенное благоразумие расчета, духвзаимной терпимости. Но, к лучшему ли эти изменения в жизни, он ответитьне мог. В отличие от многих он давно уже не примерял своего прошлого кпоколению своих детей, хватало ему размышлений о себе самом и своихстареющих сверстниках. Порой он не в состоянии был определить, как отнессябы к нему нынешнему тот давнишний Агеев, едва не закончивший свойкоротенький путь в этом оставленном им сегодня карьере. В то время, какпрежний Агеев был бессилен судить его нынешнего, сам он тысячи раз на вселады судил и обсуждал Агеева давнишнего. Это было затянувшееся ималоприятное для обоих разбирательство, хотя строгий судья былбеспристрастен и мудр той неподкупной мудростью, которая открывается свысоты прожитых лет. Порой восхищаясь, а порой удивляясь безрассудствусвоего обвиняемого, обходя некоторые вышедшие в тираж ценности давних лет,этот судья со временем стал ориентироваться на истинный кодекснепреходящих ценностей, на первом месте среди которых он ставилчеловеческую жизнь как таковую. В том числе и ту жизнь, которой он некогдастоль безрассудно распорядился в этом поселке. Впрочем, как и собственнойтоже.

   В коридоре за тонкой дверью номера слышались торопливые шагипостояльцев, то и дело переговаривались степенные горничные, однаждыворвался шум, смех и говор компании молодых людей; прислушавшись, Агеевпонял, что это приехали спортсмены. Правда, они скоро убрались - натренировки или в столовую на обед, в гостинице воцарилась тишина, и он,возможно, заснул или забылся, как только немного успокоилось сердце.