Карьер, часть 4

оглянулась, взмахнула ему свободной рукой и на мгновение улыбнулась -загадочно-печальной улыбкой, которую он запомнил до конца своих дней.

   Когда она скрылась за углом сарая, он медленно, теряя остаткиизмотанных бессонницей сил, протопал к улице, огляделся. Никого вродепоблизости не было. Тогда, постояв, он вернулся на кухню и тяжелоопустился на скрипучий стул возле стола. Его взгляд скользнул по картинена стене напротив, столь любимой Марией, остановился на вымытой ею иприбранной посуде на краю стола, казалось, еще хранившей теплоту еетрепетных рук, и ему стало нестерпимо горько. Он сидел так долго, тупоуставясь невидящим взглядом в чисто подметенный Марией пол кухни, весьуйдя в слух. Время отмеривало свои минуты - его последние спокойные минутыв этом доме, в которых были ожидание и надежда. Однако ожидание его сталонепомерно растягиваться, разбухать во времени, заполняя собой сознание,парализуя волю, и по мере его разрастания убывала, истончалась надежда.Наверное, прошел уже обещанный Марией час, минул второй. Откуда-то из-подстола появился Гультай, прошел на середину кухни и сел, испытующепоглядывая на Агеева. Что он хотел сказать, этот старый и мудрый кот? Ичто он понимал из того, что творилось в душе у Агеева? Спустя еще часАгеев уже начал думать, что совершил непростительную ошибку, что не надобыло посылать Марию, что он просто не имел на то права - ни божеского, ничеловеческого, что надо было подождать или идти самому. Если уж рисковать,то рисковать собой и никем другим, это был самый честный вид риска. Атак... Но давно сказано, что человек умен задним умом, когда совершеннаяошибка уже неисправима и остается одно - принимать на себя всегда суровыйи не всегда справедливый удар судьбы. Когда ожидание Агеева прерывалосьособенно острой вспышкой нетерпения, он вскакивал со стула и начиналходить по кухне, от входной двери до двери кладовки - пять шагов туда ипять обратно. Болела нога в бедре и колене, наверное, надо было поправитьповязку, но он уже не обращал внимания на боль и на рану, он ходил и ходилдо изнеможения, ни на секунду не переставая вслушиваться в тишину. Иногдаему казалось, идет, вроде бы слышались шаги по двору, но дверь неотворялась и он понимал, что ошибся. И снова принимался ждать -исступленно, вопреки предчувствиям, а затем и вопреки всякому смыслу. Онне заметил, как минуло утро и пасмурный осенний день незаметно перешел веще более пасмурный вечер, и ждать уже было противно рассудку. Но он ждал.Еще он мог бы, наверно, уйти из усадьбы, скрыться в овраге, вообщепокинуть местечко, но ведь он сказал ей, что будет ждать здесь. И он ждал.Он уже передумал всякое: и надеялся, и прощался с ней, и снова надеялся, исам уже прощался со всем белым светом. Но ждал.

   Удивительное дело, когда она была рядом все эти дни, недели и дажепоследнюю ночь, проведенную вместе, он больше пекся о своих горестныхобстоятельствах, о связях, заданиях. Сейчас же, с той минуты, какрасстался с ней, он ни о чем, кроме нее, думать не мог, похоже, он толькотеперь осознал, какую беду навлек на ее голову, и все остальное, чтонеделями занимало его сознание, отошло на второй план. Не то чтобы сталоневажным, но отодвинулось, поблекло в своей значительности, заслоненное ее