Карьер, часть 3

банке, и Мария варила картошку, которую они ели, обмакивая в крупную сольна тарелке. Кутаясь в телогрейку, Агеев стоял возле клена и поглядывалвверх на крышу дома, ждал, когда из трубы пойдет дым, значит, Мариязатопила плиту, оставалось дождаться, пока сварится картошка. Всеслучившееся ночью теперь оборачивалось досадой в его неспокойных чувствах,и на трезвую голову он начинал упрекать себя за то, что в отношениях с нейдошел до такого. Конечно, с этой девчонкой трудно было остеречься греха,но все-таки он должен был проявить силу воли и удержаться от последнегошага. Но вот не нашел в себе этой воли, пошел на поводу чувств, да еще втакое, самое неподходящее время. В мире гремела война, лилась человеческаякровь, его собратья погибали на фронте, а он чем занялся? Да и она хороша- увлекла, подпустила! Что теперь будет? Ничего, конечно, хорошего, это онзнал наверняка, будет обоим плохо. Но это он знал теперь, рассуждая схолодным умом, а на сердце у него вопреки всему зрела тихая нежность кэтой милой девчонке, так безоглядно и доверчиво отдавшейся ему. И он готовбыл ее опекать и помогать ей в той западне, в какой она оказалась, дажеготов был пострадать за нее, чувствуя в себе решимость и тихую безотчетнуюрадость.

   Правда, радость его быстро улетучивалась.

   В такие вот тихие минуты, когда он оставался наедине с собой, в немвозникало, охватывало его все большее беспокойство оттого, что шло время,а его пребыванию здесь не видно конца. Нога его постепенно приходила внорму, рана затягивалась, и он, слегка прихрамывая, уже без палки могходить по двору, выходить на улицу. Ему казалось, что он уже смог быпотихоньку пуститься на восток, в сторону фронта. Но вот беда, фронт никакне мог стабилизироваться, наши с боями отступали, и, судя по всему, боишли далеко за Смоленском, может, под Москвой даже. Впрочем, толком онничего не знал, все связи его оборвались, из леса никто не приходил. Ужебыла починена вся обувь, полный мешок которой он запрятал под сено всарайчике, чтобы отдать тому, кто за ней явится. Но за обувью никто неявлялся, куда-то запропастился Кисляков, и Агеевым все сильнее овладевалатревога. Он уже сожалел, что рассказал Кислякову о своих отношениях сполицией, о чем тот, конечно, передал Волкову, и вот в итоге, вполневозможно, подозрение. Похоже, они перестанут ему доверять. Это было быужасно и сокрушило бы его морально, не давая никакой возможности что-либообъяснить, оправдаться. Для завершения этой нелепости не хватало разве,чтобы они свели с ним счеты и покарали его. Какое в таких условиях моглобыть наказание, он уже догадывался.

   Закрыв дверь на крючок, они поели на кухне картошки, которая, однако,лишь на недолгое время утоляла голод, и Мария что-то заметила в еговзгляде или, может, почувствовала сердцем. Она съела всего трикартофелины, остальное в тарелке пододвинула ему, и он доел все.

   - Не наелся? Нет? - спросила Мария с тайной мукой во взгляде. Он отвелсвой взгляд - притворяться далее, что сыт, вылезая из-за стола, у него ужене хватало силы.

   - Картошкой разве наешься?

   Мария на минуту задумалась.

   - Олежка, может, я выбегу? Ну, на пятнадцать минут... Тут вот к