Карьер, часть 3

был местный, знал большее число людей и, думалось, связь у него должнабыть надежнее. Оказывается, с исчезновением Кислякова у него тоже многоеоборвалось.

   Агеев проводил Молоковича до конца огородов по тропке, и они сухопростились. Знали бы оба, что им так недолго осталось быть на свободе, чтоэто их последняя возможность открыто поговорить обо всем начистоту. Но незнали. И легко расстались. Молокович, как показалось Агееву, с облегчениемдаже, и Агеев, постояв минуту, проводил его взглядом, пока тот не скрылсяв темени наступившей ночи. Оставшись один, он стал думать, почему такустроены люди, что вот появляется маленькая неясность и уже готовыусомниться, готовы поверить нескольким окольным фактам и не верить долгимгодам дружбы, знакомства, совместной работы, наконец, испытанию смертью,которое они недавно совместно выдержали. Но неужели Молокович тожеусомнился в его честности, неужто подумал хоть на минуту, что ондвурушничает и может их предать? Предать кому? Этим вот шакалам, шавкам,которые предали самое святое в жизни, родину и народ во имя спасениясобственной шкуры? И он пойдет к ним в услужение? Надо было вовсе не знатьего, старшего лейтенанта Агеева, или иметь цыплячьи мозги в голове, чтобыподумать такое. Но ведь, наверно, подумали? Наверно, думать так былопривычнее? Или проще? Или, возможно, практичнее, дальновиднее? Но, еслидальновиднее, как же тогда его человеческая судьба? Или в такой обстановкеодна судьба ничего не стоит? Так сколько же тогда судеб чего-нибудь стоят?Сто? Тысяча? Десять тысяч?

   Нет, видно, если ничего не стоит одна, так мало стоят и десять тысяч.Таков уж элементарный закон арифметики. Арифметики, но не войны. У войнысвои, далеко не человеческие законы, и они будут править людьми, покабудут войны.

   Ну что ж, будь что будет. Главное, не метаться, не изворачиваться,думал Агеев, оставаться человеком, каким он был двадцать шесть прожитыхлет. Те четыре года, что он прослужил в армии, он старался быть хорошимкомандиром и, наверное, был таковым. По крайней мере, в его личном деле,некогда хранившемся в строевой части полка, значилось восемь поощрений ини одного взыскания, хотя стычки с начальством не были для него большойредкостью и, случалось, он получал хорошие взбучки. Но помимо служебныхотношений с начальством были еще различного рода общения с равными себе,средними командирами, товарищами и друзьями, были, наконец, отношения сподчиненными сержантами и красноармейцами. И для Агеева, может, дороже,чем мнение начальства о нем, была где-нибудь случайно оброненная фраза: "Аон вроде ничего мужик, этот начбой!" К другим оценкам он не привык за своюармейскую жизнь, и то, что теперь закручивалось вокруг него в этомместечке, повергало его в отчаяние.

   Растревоженный и подавленный, он пошел на кухню, в темноте закрыл накрючок дверь и сразу попал в объятия теплых девичьих рук. Мария подвелаего к столу и, усаживая на стул, зашептала:

   - Ну, сейчас я тебя накормлю... Сейчас, сейчас...

   Прежде чем он что-либо успел понять, она сунула ему в руку огромный,тмином пахнущий ломоть хлеба, в другую большую кружку с молоком.