Карьер, часть 3

огород, вот только что дальше? Куда спасаться из огорода, они пока нерешили.

   Они не решили многого, да так и заснули к утру в объятиях друг друга,когда эта малопонятная тревога как-то сама по себе улеглась и все вокругпостепенно затихло.

   Во влажном застойном тумане все было стылым, промозглым и неприютным. Смокрых ветвей свисали прозрачные капли, стекали по мокрым комлям деревьев,туман обволакивал рыжую листву клена и тихо клубился там, медленно сползаяна черную от влаги крышу избы. Агеев поежился от холода и первым деломпрошелся по двору к двери на кухню - клямка с вечера нетронуто лежала напробое, значит, Барановской все еще не было. Он уже перестал считать дни инедели, прошедшие после ее ухода; видно, действительно его хозяйка пропаланавсегда и бесследно. Они с Марией уже съели пол-огорода картошки,подобрали, что можно было подобрать из съестного в кладовке, но изимущества ничего не трогали, обходились пока кожушком да пестрым, сшитымиз лоскутов одеялом на чердаке. Каждый раз, просыпаясь утром в сарайчике,Агеев ждал, что кто-нибудь появится во дворе и скажет: "От Волкова". Ношли дни, а никто не появлялся, мешок с починенной обувью все так и лежалпод сеном. Не появлялся и Кисляков. Агеев чувствовал себя совершеннозаброшенным, забытым и одиноким, и единственным его утешением была теперьМария.

   Он не мог взять в толк, почему, но Мария уже властно и без остатказахватила его смятенные чувства, заполнила собой все его существо - егопамять, внимание, мысли - и, кажется, стала для него любовью. Непереставая, он думал о ней и об их нелепой судьбе. В яви или воображенииона всегда была с ним, и он всегда видел перед собой ее милый образ,вслушивался в ее особую, порывистую манеру говорить, готов был смотреть исмотреть, как она откидывает со лба светлые волосы или, чуть склонивголову, причесывает их крохотным полупрозрачным гребешком, всегда торчащиму нее на затылке. Ее тонкие трепетные руки были воплощением заботы идвижения, когда она говорила о чем-то и даже когда умолкала, поправляяподол сарафанчика на коленях, или порывисто обнимала его за плечи,прижимая маленькие ладони к его лопаткам или взлохмачивая его отросшиеволосы на затылке. Особенное удовольствие доставляла ей его борода,которую он раза два подстригал ножницами, сбрить ее было нечем. Марияворошила ее, целовала и терлась щеками, все приговаривая при этом:

   - Какая у тебя борода! Какая бородища! А ты отрасти, как у, деда, вотздорово будет!

   - Что, идет?

   - Спрашиваешь! И рубаха эта идет, вышитая. Ну прямо былинный герой!Илья Муромец!..

   - Какой Муромец! Соловей-разбойник...

   - Нет, нет... Ты такой... Правда! Сразу видать, командир!

   - Это плохо, что сразу видать.

   - Ну и ничего, ну и ничего... Ну и хорошо! - с жаром уверяла она, целуяего в бороду, в щеки, в губы...

   В такие минуты он был расслаблен, разморен и почти счастлив, если бы неего беспокойные мысли, которые не покидали его ни на мгновение, и он вседумал и думал бессчетное число раз - лежа с ней под одним кожушком, сидя