Карьер, часть 3

подле на лоскутном одеяле, когда она спала, в одиночестве, стоя во дворе иприслушиваясь к звукам с улицы, стараясь найти в них те, что ему были такнеобходимы. Одна мысль точила его душу ночью и днем - добром это некончится! Не может это окончиться добром в такое жестокое время, на краюбездны, за два шага от полиции, немцев, СД. Будет беда! Но он ничего немог поделать с собой и своим вышедшим из повиновения чувством, как будтосознавая, что иного времени для них не будет и что такое не повторится.Действительно, прекрасное не длится долго и не случается часто, такое -великая драгоценность, выпадающая как награда. Вот и их наградиласудьба... Добрая шутница она или коварная ведьма? Как бы она скоро жестоконе посмеялась над ними...

   Они старались не говорить о будущем, о том, что их ждет завтра или дажесегодня к вечеру, ночью. Они жили настоящим, каждым мгновением, ибо толькоэто мгновение принадлежало им. Завтра для них могло не быть вовсе, вчерабыло давно и тоже принадлежало не им, хотя они и вспоминали о нем. ОбувьюАгеев больше не занимался, местечко, похоже, игнорировало его сомнительноесапожное мастерство, и он, несколько раз недолго постояв в беседке, большетам не показывался. Питались картошкой. Последние дни приспособились печьее в золе, в прогоревших углях на кухне - печеной картошка казаласьвкуснее, а главное, питательнее. Однажды Мария сварила бураков с грядки, иони ели их два дня - горячие и остывшие. Днем большею частью сидели начердаке возле слухового окна, дав волю накопившейся нежности, вздохам,объятиям и поцелуям. Разговаривали шепотом или вполголоса. Впрочем, онбольше молчал, Мария же способна была щебетать, не переставая, и онизредка останавливал ее: "Тише..." Рана у Агеева почти затянулась, толькоиз нижнего конца разреза сочилась гнилая сукровица, повязка слегкапромокала. Он уже довольно уверенно стал ступать на левую ногу, хотя,когда поспешал, хромота его становилась заметнее, и он старался идтимедленнее, иногда с помощью палки.

   В тот день, как всегда поутру, они перебрались из сарайчика на чердак,поели вчерашней картошки. Может, по причине бессонной ночи Мария была не вдухе, молчала, картошки почти не ела, больше подкладывая ему, частовздыхала. Они сидели на разостланном одеяле под слуховым окном, онауголком одеяла прикрывала голые ноги и вдруг спросила его в упор безвсякой связи с тем, о чем они только что разговаривали:

   - Олежка, а ведь мы погибнем?

   Он удивленно взглянул на нее, в ее большие глаза, в которых застылиболь и ожидание.

   - Что ты? Почему ты так?

   - Я хочу знать, что нас ждет в скором будущем.

   - Что ждет, кто ж тебе скажет. Я разве знаю. Но мы будем жить. Иначе ибыть не может.

   - А немцы?

   - Что немцы?

   - Немцы нас победят?

   Вот чудачка, подумал он, о чем она беспокоится! Впрочем, разве не этимсамым был обеспокоен и он. Но он даже на минуту не мог позволить себесогласиться, что их существование обречено, что победа будет за Гитлером.Он гнал от себя эти подлые мысли - независимо от того, как оно будет на