Карьер, часть 3

мне стесняться? В своей республике. Но в городе этого не понимают, зато вдеревне мне бывало раздолье. Так любила, как бабы поют. Вот как вечером споля идут, слышно и тут, и там, за горой и под лесом, песни протяжныетакие, мелодичные, да так славненько тянут на два голоса.

   Агеев слушал и слегка удивлялся в душе - все это для него было внове идаже чудно как-то. Восемнадцать лет своей жизни он провел в деревне, в тойсамой стихии, о которой с таким оживлением рассказывала Мария, но у негоне было и в мыслях восхищаться той жизнью; он ее просто не замечал, как незамечают воздух, которым дышат. Ну, пели, ну, разговаривали по-белорусски,конечно, или, как у них говорили, по-деревенски, но разве в этом былакультура? Культура - в городе, где театры, кино, где поют разодетыеактрисы и разные ученые люди разговаривают чисто, по-городскому, а то и наиностранных языках. В армии же ему стоило немалого труда избавиться отакцента, который сразу выдавал в нем белоруса и порой становился предметомнасмешек товарищей. А она, гляди ты! Горожанка, а такой интерес ко всемудеревенскому, что для него было простым, обыденным...

   Нежно обняв Марию, Агеев слушал ее тихонький, печальный шепоток,проникаясь ее ностальгическим чувством, а в сознании его продолжализвучать ее слова, сказанные вне связи с воспоминаниями и врасплохзаставшие его. Это ж надо, дожил до чего, думал Агеев, он будет отцом,нашел, однако же, время! А каково ей - в такую вот пору летать матерью!Это черт знает как все усложняло, запутывало, угрожало новыми бедами, ночто делать? Если так, то, наверное, ничего уже не поделаешь, остается одно- ждать.

   Чего только дождешься?

   Он и так ждал все это время в местечке, ждал разного. Сперва - когдазатянется рана, когда вернется его хозяйка, Барановская, ждал приходаКислякова или кого-либо от Волкова, со страхом и неприязнью ждал появленияКовешко или Дрозденко, налета полицаев, разоблачения, ареста. Все егопребывание здесь шло в томительном ожидании - лучшего или худшего. Но всепока словно замерло, затаилось, шло время, а в его судьбе решительноничего не менялось. Может, накапливалось что-то? А потом как бы невзорвалось бедой, несчастьем - теперь уже для двоих, вот что хуже всего.Впрочем, уже и для троих...

   Когда Мария ненадолго примолкла, прислушиваясь к неясным звукам внизу,он подхватился, встал.

   - Ты посиди. Я спущусь, посмотрю.

   Надо было посмотреть хотя бы для страховки, для уверенности, что водворе все тихо и нет никакой опасности, а также на случай, если к нему всеже кто-либо придет от нужных людей. По крутой приставной лестнице онспустился в темную кладовку, вышел на кухню. На столе, прикрытая чистойтряпицей, белела составленная Марией посуда - тарелка, ложка и чашка, всена одного человека, ничего тут не должно было подать мысль, что в доме ещекто-нибудь обитает, за этим он следил строго. Может, все было чересчураккуратно прибрано, он бы так прибирать не стал, но это уже Мария...Прихрамывая, Агеев вышел во двор, поискал взглядом Гультая, но сегоднякота поблизости не было, наверное, оголодав возле дома, отправилсякуда-нибудь на дальний промысел. Туман немного рассеивался, сплывал за