Карьер, часть 2

поезда, на рынке. Все шли навстречу, а он ничем не мог прикрыть своюнаготу и очень переживал от неодетости, которой, однако, не находилобъяснения. Сон продолжался, наверное, несколько минут в ночи, но испортилнастроение надолго, и он думал: какую еще пакость готовит ему деньгрядущий? Он нисколько не сомневался, что эта пакость, навернякасостоится, затрудняясь определить только ее смысл и содержание. Впрочем,об этом он думал недолго, со вчерашнего дня его ждало дело, он и такпотерял уйму времени, которое быстротечно убывало, ничего не выясняя изтого, что он жаждал для себя выяснить. Подрагивая от сырой промозглостиутра, он натянул поверх трико свою синюю куртку и, прихватив лопату, пошелк обрыву.

   Безотрадная картина, открывшаяся ему вчера после ливня, почти неизменилась за ночь: огромные лужи на дне карьера по-прежнему полнилисьжелтой водой; рухнувшая с обрыва глыба щебенки и глины развалилась посредиодной из них широкой перемычкой, по-прежнему пугая своим объемом. Этосколько понадобится дней, чтобы перебросить ее в сторону, может, сновапопросить бульдозер, подумал Агеев. Но теперь бульдозер сюда, пожалуй, невлезет, бульдозерист не станет рисковать машиной. Да и что проку вбульдозере, который может перевернуть сотни кубов, но мало полезен там,где надобно все перебрать руками.

   Агеев спустился с пригорка к дороге и протоптанной им в бурьянетропинкой, местами оскальзываясь на мокрой земле, спустился в самую глубькарьера. Давно слежавшийся песчано-гравийный грунт здесь не очень поддалсядождю и там, где не было луж, хорошо держал человека. Вода в лужах быланепроницаемо мутной, отсвечивающей густой желтизной, в самых глубокихместах она, пожалуй, достигала до пояса. Самое обидное было в том, чтоливень почти затопил самое нужное ему пространство под крутым обрывом, накоторое вдобавок ко всему еще и обрушилась рыхлая глыба грунта. Агеев внерешительности ступил на край этой глыбы и на ее кромке у воды увиделнечто такое, что заставило его выпустить из рук лопату.

   Это была омытая дождем, сморщенная и изогнутая женская туфельканеопределенного цвета, на высоком каблучке, с открытым носком и узенькимремешком на пуговке - точно такая, какие носили перед войной и называлилодочками. Она почти истлела от долгого пребывания в земле, раскисла отвлаги, едва сохраняя свою первоначальную форму, но всем своим видомзаставила Агеева испытать внезапное волнение, почти растерянность. Правда,по мере того, как он смятенно вертел находку в руках, ощупывая ееразмягченную кожу, полуоторванный каблук с остатками вылезших проржавевшихгвоздей, волнение его стало убывать под напором трезвых, такихуспокоительных мыслей: мало ли тут могло отыскаться брошенной обуви, емууже попадались и кирзовые голенища от сапог, и рваные детские калошики,теперь эта туфля... Но ведь туфля! Он не запомнил тогда, какой у нее былразмер, но их знакомство в том далеком году началось именно с таких воттуфель, кажется, светло-бежевого цвета, которые она принесла ему,новоявленному местечковому сапожнику. Он еще не умел толком подбитькаблуки к изношенным мужским сапогам, а она попросила наложить на носок