Карьер, часть 2

до того Козлова и впервые отозвалась грубым мужским голосом, которыйпоказался Агееву очень знакомым. И он тут же догадался, что это хозяйкаярко-желтого дома за дорогой напротив. Как он не узнал ее сразу?..

   - А вот и мешают! - протяжно заговорила она. - Занял тут выгон,расположился... А гуси в потраву ходють. Тут не ходють, пугаются... В впотраву ходють.

   - Ах, гуси!..

   Теперь все стало ясно. Как-то утречком вскоре после того, как он разбилздесь палатку, со стороны дороги появилось стадо гусей, и могучий красавецгусак, предводитель стада, удивленно замер у его палатки. Агеев ласковопоманил гусака, но тот вдруг зло зашипел, выгнув шею, и повернул назад. Заним в обход карьера повернуло все стадо, где, наверно, и совершилокакую-то потраву. Теперь придется ему держать ответ и за это.

   Агеев взял папку с густо и неровно исписанным листком бумаги. Наверно,надо бы почитать, что там сочинил этот отставник подполковник, но безочков он тоже немного видел, а возвращаться за ними в палатку не захотел инебрежно расписался внизу под "птичкой", заботливо проставленнойсоставителем акта.

   - Пожалуйста! - сказал он, с нажимом пристукнув шариковой ручкой.

   Подполковник спрятал листок в папку, сняв очки, сунул их в нагрудныйкарманчик пиджака и вдруг спросил странно изменившимся, почти просительнымголосом:

   - В шахматы играете?

   - Что? - не понял Агеев.

   - В шахматы, говорю, играете?

   Агеев повертел головой - какие еще шахматы? Уж не предложит ли этотзаконник после всего, что случилось, сыграть с ним партию? Но подполковникне предложил, он лишь вздохнул озабоченно и сказал:

   - Вы это... Не обижайтесь, товарищ Агеев. Но порядок есть порядок. Всеследует делать как полагается.

   - Конечно, конечно, - поспешил согласиться Агеев, не имея никакогожелания спорить.

   Общественники-уполномоченные почему-то прошлись к обрыву, заглянули вкарьер. Проворный Шабуня обежал его поверху до половины, что-то объясняя ипоказывая, но Агеев не слушал и не стал их провожать, он снова опустилсяна свое ведро, на котором иногда посиживал по вечерам у костерка и,вслушиваясь в сердечные перебои, думал. Мысли его были под стать егонастроению. Как мало надобно, думал он, чтобы изгадить настроение, и кактрудно наладить его снова. Вот ведь ничего страшного не произошло, что емунелепые домогательства этих настырных общественников, он их ничуть небоялся, потому что не видел в своих действиях ничего сколько-нибудьпредосудительного. А вот на душе скверно. Он вовсе не опасался, что ихдурацкому акту может быть дан какой-нибудь ход, да и оставалось ему тут,наверно, еще несколько дней поковыряться в этом карьере, и он уедет,скорее всего, так ничего и не определив для себя, ничего не найдя. Да,мудрено, видно, найти что-нибудь спустя сорок лет. Но вот он объяснил имто, что не имел обыкновения объяснять никому, отчего же он не удержался?То, что с ним тут случилось, касалось только его, ну, и ее, разумеется,тоже. Вот перед ней бы он должен держать ответ, но ни перед кем больше. Но