Карьер, часть 2

   Это действительно было большой и неожиданной радостью для него, за летоистосковавшегося без единой удачи на фронте, и теперь этот худенькийостроносый студентик с его известием показался ему давним, желаннымдругом.

   - Ты все слушаешь? - спросил он с неожиданной теплотой в голосе, иКисляков снизу вверх застенчиво усмехнулся ему.

   - А как же! Каждую ночь.

   - Ну и что там еще?

   - Еще плохо. Тяжелые бои под Киевом.

   Агеев не прочь был и еще поговорить с этим информированным парнишкой,но тот, видать, сказал все и вскочил из-под копешки.

   - Так мы незнакомы. Не забудьте, - напомнил он на прощание.

   - Ну как же! Запомню.

   - Так я пошел.

   Прямо от копешки он повернул к овражку и скоро исчез под вязами взарослях ольхи и орешника. Агеев, хромая, пошел к стежке во двор.

   Растревоженная за день нога остро болела при каждом движении, но теперьон мало прислушивался к боли, может, впервые за последние несколько днейотдаваясь радости, все-таки восемь разбитых дивизий - это была хотя и нерешающая победа на фронте, но, может, ее благое предвестие. По крайнеймере, очень хотелось, чтобы было именно так, и где-то в глубине душичувствовалось, что так оно и будет. Фронт покатится на запад, наши наконецсоберут силы, и военная судьба переменится по справедливости. И тут передего глазами опять встала Мария - ее улыбчиво-внимательный взгляд, лаской идобром проникающий в душу, исстрадавшуюся от неудач и одиночества,измученную сомнениями, несбыточными надеждами, жестокой пыткой войны. Исовершенно непонятной была эта связь фронтовой вести с мимолетной встречейна исходе дня. Разве что счастливым обещанием того, что все скороизменится к большой, настоящей радости.

   Ужинали в тот вечер на крохотной кухоньке Барановской. В качестве сынахозяйки Агеев мог не скрываться, хотя и лишний раз высовываться на людитоже было ни к чему. Маленькая, оклеенная уже выцветшими обоями кухонькапоражала чистотой, какой-то удивительной опрятностью: пол, два гнутыхстула и подоконник были чисто выскоблены, темный буфет застлан цветнойсалфеткой, окно завешено марлей. На дворе темнело, и они в робкомсумеречном свете из единственного окна сидели за большим круглым столом сосваренной картошкой в фарфоровой миске. Подле лежали свежие огурцы натарелке, хлеба был один черствый кусочек, от которого Барановская бережноотрезала три тоненьких ломтя. Выходящую во двор низкую дверь хозяйказаперла на крючок, две другие двери, одна из которых вела в горницу, адругая, оклеенная обоями, в кладовку, были также заперты. На стене вжелтой потускневшей раме висел какой-то зимний пейзаж, от еще не остывшейплиты исходило приятное домашнее тепло. Вся эта спокойная вечерняяобстановка располагала к тихому разговору, и Агеев сказал:

   - Варвара Николаевна, ответьте откровенно... Вот вы меня тут кормите,оберегаете... Это как по своей охоте или потому, что вам... Волковприказал? - спросил Агеев, на две половинки разрезая огурец. Он давно