Карьер, часть 2

сидела высокая офицерская фуражка. Агеев лишь мельком взглянул на него,привычным взглядом военного нащупывая погоны, и будто ожегся об их витоесеребро, тускло блестевшее на плечах. Этот немец старик был, однако,высокого чина, и сердце у Агеева сжалось в недобром предчувствии. На улицестояли, не заходя во двор, человек пять немцев и полицейских с повязками.Полицейский во френче, нетерпеливо постегивая прутиком по голенищу сапога,сказал:

   - Ты, сапожник, а ну пособи оберсту! Там в сапоге что-то...

   Чувствуя, как медленно сплывает в его глазах скверный туман, Агеевпроковылял в беседку и сел на табурет. Оберет присел на скамейку подлеклена, и немец в коротеньком, с разрезом мундирчике, виляя упитаннымзадом, легко и бережно снял с его тощей ноги сапог, передал Агееву. Сапогбыл добротный, еще почти новый, с твердым блестящим голенищем и крепкимвысоким задником; его внутренность еще источала терпкий запах хорошовыделанной кожи. Гвоздь был в самом носке, чуть выступая из подошвы, иАгеев подумал с облегчением, что забить его - пара пустяков. Пока оннастраивал лапу, на которую надевал сапог, старик оберет, полицай втанкистском френче и все, сколько их было, немцы пристально следили за еготоропливыми движениями. Не в лад со своим ощущением он вдруг дерзкоподумал: вот бы гранату теперь на всех вас! Но только подумал так, неподнимая от сапога взгляда и боясь, как бы они не поняли, что у него вмыслях.

   Нескольких ударов молотка действительно хватило, чтобы забить гвоздь, ион протянул оберсту его злополучный сапог, который, однако, тут жеперехватил денщик с нанизанными на пальцы перстнями. Недоверчиво ощупавего изнутри, он буркнул "гут" и бросился обувать оберста. Напряженнооткинувшись на скамье, тот удерживал на весу ногу, на которую денщикбережно натянул сапог. Потом он слабо притопнул им оземь и картавящимголосом что-то невнятно произнес по-немецки.

   - Встань! Ты! Слышь! - подхватился полицейский во френче. Агеевмедленно поднялся с табурета. - Сюда, сюда! Перед господином оберстом.

   Стараясь не хромать, Агеев неловко ступил три шага из беседки ивыпрямился, подумав, что оберет, по-видимому, станет его благодарить. Тоти в самом деле картавяще произнес что-то, дряблое лицо его с покрасневшимисловно от недосыпу глазами изобразило некоторое подобие улыбки, но вдругхолодно застыло, и немец, стоя вполоборота, строго обратился к полицаю.Тот, встрепенувшись, вытянулся и что-то односложно ответил тожепо-немецки, что удивило Агеева: гляди-ка, умеет! Но он почувствовал уже,что речь шла о нем, и встревожился.

   - Господин оберет спрашивает: ты военнослужащий Красной Армии?

   - Я? Нет. Я железнодорожник, - упавшим и противным для самого голосомсказал Агеев и подумал: кажется, влопался!

   - Он спрашивает: почему хромаешь? Ранен?

   - Несчастный случай. На железной дороге, - бодрее ответил Агеев иневольно напрягся, словно по стойке "смирно" перед начальником. Но тут жерасслабился, одну руку сунул за пояс вышитой рубахи, так, как если быникогда не имел дела с армией и ее порядками. Вот только его диагоналевые