Карьер, часть 2

последствия которого легко предвиделись в будущем, но он не находил слов,чтобы отвести беду. Да, пожалуй, было уже поздно что-либо исправить.Близко к переносью посаженные глазки Дрозденко нещадно буравили его,словно стараясь проникнуть в сокровенный ход его растрепанных мыслей.

   - Что, дрейфишь? Большевиков боишься? Не дрейфь! У тебя защита. Полициявсей округи! Эсдэ! Немецкая армия. А большевикам все равно крышка. В самомскором времени.

   - Но...

   - Не но, а точно! Немцы окружают Москву. К зиме война кончится.

   - Да-а! - выдохнул Агеев, лишь бы нарушить наступившую гнетущую паузу вэтом, не менее угнетавшем его разговоре, и подумал, что если этот человекне оставит его через пять минут, то, пожалуй, все для обоих закончится наэтой кухне. Он уже заглянул за печь, где находились тяжелые вещи - ухваты,кочерга, но увидел за рамой кухонного окна подобострастную рожубелобрысого полицая, бесцеремонно заглядывающего в кухню.

   Дрозденко, однако, скоро вымелся, пообещав на прощание наведываться, идаже совсем по-дружески потряс его руку. Проводив полицаев, Агеев сел навкопанную под кленом скамейку и подумал, что, кажется, влез в дерьмо, изкоторого неизвестно как будет выбраться. Проклятая рана, как онастреножила его! Будь он здоров, он бы теперь был далеко от этогозлополучного местечка с его полицией и от этого подонка из танковых войск.Может, он навсегда лег бы в сырую землю, зато у него было бы честное имя,которое теперь неизвестно как отмыть от фашистской грязи.

  

  

   Наверное, он долго просидел под кленом, сокрушенно переживая коварныесобытия этого злополучного утра. Утро между тем незаметно перешло в день,из-за крыш соседних домов выглянуло и стало пригревать солнце, хотя двореще весь лежал в густой тени от деревьев. Барановская нигде не появлялась,и он подумал, что, по-видимому, она уехала. Куда только? Но это ее дело,он не имел ни возможности, ни особого желания вникать в ее, видать, тоженепростые заботы - ему доставало собственных. И, когда на выходе со дворатихо появилась девушка в вязаном зеленом жакете, погруженный в горестныепереживания Агеев недоуменно взглянул на нее, не понимая, что от неготребуется.

   - Вот принесла туфельки...

   Только увидев у нее в руках пару светлых туфель, он узнал своювчерашнюю знакомую Марию и вспомнил, кем он недавно стал в этом местечке.Он сапожник, и это налагало на него определенные обязанности, за которые,по-видимому, и следовало держаться.

   Он доковылял до беседки, молча забрался за стол, даже не взглянув надевушку, которая тоже молча стояла напротив. Усевшись на табуретку,протянул руку.

   - Дайте, что там?

   - Да вот, видите, немножко прорвалось.

   Озабоченный своими неприятностями, Агеев бегло оглядел туфлю: на изгибевозле подошвы была небольшая дыра, на которую следовало наложить заплатку.Он покопался в сапожном ящике отца Кирилла, нашел мягкий кусочек кожи, изкоторого косым ножом вырезал небольшую, размером с березовый листок