Карьер, часть 1

  

  

  

   Пробуждение едва наступило, но сон уже отлетел. Агеев это понял, минутуполежав неподвижно, с закрытыми глазами, будто опасаясь спугнуть остаткидремоты.

   Несколько последних дней он стал просыпаться до срока, когда еще неначинало светать и парусиновый верх палатки еще чернел по-ночномунепроницаемо, а вокруг стояла мертвенная тишь, какая бывает глухой ночьюили накануне рассвета. Было прохладно, он это почувствовал шершавой отщетины кожей щек, начавшей стынуть макушкой головы. За лето он так и непривык забираться в мешок с головой - вечером в том не было надобности, впалатке долго держалось дневное тепло, лишь на исходе ночи, передрассветом, когда выпадала роса и верх палатки набрякал стылой влагой,становилось прохладно. К тому же на голове у Агеева давно уже не было тогожесткого, непокорного чуба, который украшал его в молодости. С годамиволосы поредели, утратили былую пышность, удлинились залысины, и головастала чуткой к прохладе. Что ж, все, наверно, в порядке вещей - таковажизнь.

   Вставать было рановато, да и не хотелось вылезать из нагретой за ночьуютной тесноты спального мешка, и он лежал так, с закрытыми глазами,дремотно прислушиваясь к едва различимому в тишине шуму листвы на деревьяхпоблизости. Этот тихий, иногда мерный, иногда тревожно мятущийся шумлистьев сопровождал его сон каждую ночь, порой немного затихая, но к утруобычно становясь беспокойнее и слышнее. Агеев уже свыкся с, ним за лето ипочти не замечал его - шум стал частью его тишины и его затянувшегосяодиночества возле этого кладбища, на краю заброшенного карьера.

   Поодаль за дорогой в крайних дворах поселка визгливо залаяла собачонка.Агеев знал ее, иногда та прибегала к его одинокому стойбищу,останавливалась в отдалении и наблюдала за его возней у палатки, явнорассчитывая на угощение. Агеев собак не любил с детства, и, хотя относилсяк ним без злобы, те всегда чувствовали его нерасположение и особенно ненапрашивались на знакомство. Собачонка полаяла немного, возможно, на кошкуили на птицу в саду и утихла, а Агеев стал дожидаться других звуков.Обычно раньше других в сторожкой утренней тиши раздавались приглушенныепространством хриплые окрики - это хозяйка высокого, окрашенного в яркийканареечный цвет дома отправлялась на утреннюю дойку в хлев и, похоже,вымещала на корове свое недовольство жизнью, то и дело озлобленноматерясь, чем всегда резко нарушала летний покой утра. Несколько раз Агееввидел ее за изгородью во дворе, это была не старая еще, крупнотелая, сбасистым голосом тетка, одетая по утрам в заношенный ватник, с увереннымиманерами домашней правительницы. Сегодня, однако, голоса ее не было слышно- наверно, заспалась хозяйка этого добротно выкрашенного дома. Слегкаприслушиваясь, Агеев открыл глаза - низкий верх одноместной палатки ужеявственно проступал из сумерек, обнаруживая знакомые мелочи: тесемочнуюшнуровку входа, размытые, непонятного происхождения рыжие пятна напарусине; в самом конце матово светилась небольшая, с гривенник, дырка,недавно прожженная выскочившей из костра искрой.

   Пожалуй, надо было вставать, браться за дело. Но до того, как начать