Карьер, часть 1

забегал вперед, то отставал, с игривой радостью догоняя телегу. Молоковичанигде не было. Агеев раздосадованно опустился на измятую телогрейку,поудобнее устраивая раненую ногу, которая к вечеру стала болеть сильнее.Прошло уже немало времени после ранения, а осколочная рана выше коленазаживала плохо, сильно досаждала в ходьбе, особенно болела ночью, и Агеевсо все большей тревогой думал: не остался ли там осколок? Если осталсяосколок, то его дело плохо, с осколком рана вряд ли затянется, будетгноиться, еще приключится гангрена, тогда придется ему сыграть в ящик.Спустив до колен брюки, он ощупал намокшую повязку, от которой шел дурной,тошнотворный запах. Надо было перебинтовать ногу, но бинтов у них не было,вчера он разорвал на куски последнюю тряпку из линялого ситца в синийгорошек. Это была женская кофточка, наверное, той остроглазой молодки, чтохозяйничала на лесной сторожке километрах в тридцати отсюда. Когда они сМолоковичем, свернув с полевой дороги, подошли к этой сторожке, ихвстретил бешеный лай рыжей дворняги, долго из дома за тыном никто непоказывался, а потом вышел мрачного вида, заросший черной бородой старик,и они попросили напиться. С этой просьбы они начинали всегда, когдаприходило время позаботиться о пропитании или ночлеге, и по тому, как имвыносили воду, решали и все остальное. Недовольный, сумрачный видчернобородого деда не внушил им доверия, и Агеев моргнул Молоковичу раз ивторой - мол, пойдем, чего дожидаться? Но тут на крыльце появиласьмолодая, не здешнего вида женщина в легкой кофточке, по-городскому назатылке повязанной косынке, она вынесла большую медную кружку холоднойводы, которую они по очереди выпили до дна, и Агеев завел с молодкойразговор на тему "поесть". Молодка сдержанно пригласила их в дом, дедпридержал рвущуюся дворнягу, и они вскоре оказались в прохладной обжитойгорнице со свежевымытым полом из новых сосновых досок. Переступив порог,Агеев приятно удивился обилию цветов, роскошно зеленевших на подоконниках,табуретках, по углам и скамьям, густо заставленным горшками, словно вцветочной лавке, в которую он однажды забрел в Белостоке. Их накормилиячменной кашей на сале, напоили молоком, Агеев не прочь был заночевать тути уже начал заигрывать с молодкой. Вдруг в ответ на какую-то его невиннуюшутку та невпопад зарыдала, да так безутешно горько, что оба они опешили.Когда она выбежала из хаты, суровый чернобородый дед объяснил: "Вот мужаее... сына мово... убили; А она из России".

   Ночевать они там не остались, у Агеева пропало к тому желание, аМолокович рвался к своим - оставалось три последних десятка километров, иего трудно было уговорить на отдых. Немцев в этом болотисто-равнинном краюне стало слыхать, по-видимому, фронт прошел стороной, и они отправились впуть - до заката солнца прошли еще километров восемь и заночевали на краюберезнячка. Прошли, в общем, немного, но на большее и не рассчитывали -они порядком уже выдохлись. Поначалу, когда прорывались из окружения ипытались догнать линию фронта, шли день и ночь, отдыхая по часу в сутки, ипросто валились на ходу без сна и с усталости. До перехода через железнуюдорогу их группа насчитывала пятьдесят семь человек, командовал ею майориз управления армии, бравый вояка с черными косматыми бровями, он торопил