Карьер, часть 1

что он мог сделать? Все последние дни их бесприютного блуждания по лесам идорогам у него не было даже бинта, чтоб перевязать рану, так вот и шел пожаре, нога с каждым днем распухала все больше, гноилась; не удивительно,что в ране завелись черви.

   Слегка подрагивающими руками Агеев поправил повязку, перевернув тряпкусухой стороной, напряженно размышляя при том, как ему быть с этой раной,как лечить ногу. Без Молоковича он ничего не сделает, но вчера они даже неусловились, когда Молокович навестит его снова. Видно, понадобится доктор.Только найдется ли тут какой-нибудь лекарь, на которого можно было быположиться?

   Стараясь не очень возиться на сеннике и не шуметь, он беспрестанновслушивался во все звуки снаружи. Но снаружи вроде все было тихо. Вдругсовершенно неожиданно для него дверь растворилась, и через порогпереступила маленькая пожилая женщина в длинной юбке и темном, низкоповязанном платке, чем-то напомнившая ему монашку. Обе ее руки были занятыношей - закопченным чугунком, из которого приятно запахло свежесваренной,с укропом картошкой. Агеев осторожно подобрал раненую ногу.

   - Вот завтрак вам, - сказала женщина, сухо поздоровавшись, и Агеевдогадался, что это его хозяйка.

   - Спасибо.

   - Кали ласка. Молоко в кувшине.

   - Спасибо.

   Он думал, что она задержится, спросит о чем-либо или что-либо скажет,но тетка быстренько и молча повернулась к двери. Боясь, что он ее не скороувидит, Агеев поспешно окликнул:

   - Одну минутку! Если можно.

   Хозяйка обернулась. Ее маленькое сморщенное личико с плотно поджатымигубами мало что выражало, и лишь во взгляде промелькнула твердость,близкая к суровости.

   - Понимаете, мне бы доктора. Рана у меня, понимаете?..

   Мельком взглянув на его вытянутую вдоль топчана распухшую ногу с мокрымпятном на продырявленной осколком штанине, хозяйка тихонько вздохнула имолча выскользнула из сарайчика, плотно притворив за собой дверь.Недоуменно выждав минуту, Агеев потянулся к ящику в ногах, где дразнящимизапахами исходила горячая картошка.

   Завтракая, он старался не думать о ране, но и не мог отделаться отскверного, испуганно-брезгливого чувства, вызванного ее осмотром.Беспокойство его не проходило, думалось разное, но больше тревожное, спечальным концом. Если бы не эти черви, то с болью он бы как-нибудьсладил, боль уже потеряла остроту, он к ней притерпелся, ходить былотрудно, но можно - прошел же он километров сто двадцать, наверно, смог быпройти и еще. Но как бы не началось заражение, если завелись черви. К томуже в ране мог остаться осколок, а с ним дело плохо, с осколком хорошего недождаться. Как бы не застрять тут надолго или вообще не сыграть в ящик. Онвсе время прислушивался к разрозненным, порой неясным, обманчивым звукамизвне - ждал хозяйку. Должна же она зайти в этот закуток, как-то помочьему. При этих мыслях он с грустью усмехнулся: дожил, называется, начбой -до полной зависимости от какой-то местечковой тетки! Но ведь действительновсе теперь складывалось так, что судьба его определялась отношением к нему