Карьер, часть 1

выбираться из мешка, Агеев попытался вспомнить, какое сегодня число, и несразу, с усилием сообразил, что сегодня третье или, возможно, четвертоеавгуста. Счет дням недели он вел исправно, привычно ощущая суточный ходвремени, а вот числа... В этом деле обычно пособляли газеты, но последниедни, занятый работой в карьере, за газетами он не ходил, транзисторногоприемника у него не было, и вот сбился со счета. "Маразм, маразм", -посокрушался он мысленно. Да, память была уже не та, что в молодые годы,память иногда подводила совершенно неожиданно, и нередко требовалосьусилие, чтобы вспомнить то, что, казалось, невозможно забыть. Особенноимена, названия, даты. Недавно он обнаружил, что не может вспомнить именикомандира взвода, с которым выходил из окружения в сорок первом. Имя еговыветрилось из памяти, помнил только фамилию - Молокович. И то хорошо.

   Тем временем рассвело, в палатке стало светлее, он различил в ногахсмятую за ночь болоньевую куртку, брошенное у боковой стенки пропыленноеспортивное трико, литровый индийский термос на белом ремешке, который онобычно ставил подле себя на ночь, запыленные кеды у входа. Все остальноеимущество было возле кострища и палатки. Когда-то, начав здесь своираскопки, он все стаскивал на ночь в эту тесную палатку, в которой самомубыло тесно повернуться. Со временем же, однако, убедился, что оставленныеу палатки вещи никому тут не нужны, никто ничего не трогает, и пересталприбирать. К нему тут редко кто подходил, разве случайный прохожий с поляда Шурка с Артуром - два робких с виду пацана, вроде настороженных чем-то.Обычно они присаживались на землю возле кладбищенской ограды и издалимолча наблюдали за его нехитрыми утренними или вечерними хлопотами укостра, возле чайника. Костер, конечно, привлекал мальчишек, но вот неделюназад Агеев купил в поселковом хозмаге сухого горючего в таблетках, оченьудобного для его небольших хозяйственных надобностей: зажарить яичницу,разогреть гуляш или вскипятить воду на чай. Остатки горячей воды он обычносливал в термос и в другой раз обходился совсем без огня. Иногда повечерам в выходные и праздничные дни к карьеру приходил Семен, высокийхудой мужчина с единственной рукой-клешней, которой он все время давалработу: то сворачивал цигарку, то ковырял палкой в песке, а то просто,размахивая ею в воздухе, помогал в разговоре. Обычно он был "под мухой",по крайней мере, всегда так казалось, и почти ни о чем не спрашивал,говорил и говорил о своем, что его беспокоило или о чем вспоминалось.Беспокоили его непорядки в мире, а вспоминалась война, на которой он, судяпо всему, хлебнул лиха. Сперва Агеев слушал его с недоверием, что-то в немпротивилось сбивчивым Семеновым излияниям, но постепенно он прониксяубеждением, что все так и есть, как говорит Семен. Во всяком случае, такбыло. Семен не врал и даже не привирал - кажется, он не обладал нужным длятого воображением, целиком и полностью занятый воспоминаниями. Память же унего была - дай бог каждому.

   Когда Агеев выбрался из палатки, уже совсем рассвело. Где-то за мощнойстеной кладбищенских деревьев и поселком всходило солнце, нетоптаная трававозле обрыва матово серебрилась в росе, парусина его палатки провисла,напитавшись росистой влагой. Поеживаясь, Агеев натянул на плечи болоньевую