Карьер, часть 1

инструментами! Парень на пять кило вывалился, а Султанишка, вы же знаете,- муха! Соплей перешибешь.

   - Жить хотя будет? - насторожилась Барановская, хмурясь своимморщинистым личиком.

   - Ни черта ей не сделается. Бабы живучие.

   - Не говорите, Евсеевна. Бабы ведь тоже люди.

   - Люди, конечно! - вздохнула докторша. - Но теперь вон беречь мужиковнадо. Война идет!

   - Беречь всегда всех надо. Каждому одна жизнь суждена, - сказалаБарановская мягко, но с заметной убежденностью, на которую докторша уже невозразила.

   - Если бы ваши слова да богу в уши. Чтобы он остановил этих варваров.

   - Он не остановит. Это уже дело мирское.

   - Вот я и говорю. Мужики должны, - сказала докторша и умолкла.

   Агеев глядел сбоку на полную, грудастую фигуру Евсеевны и не знал, какблагодарить эту женщину. Он уже понял, что она акушерка. И, если бы онпонял это сразу, еще неизвестно, дался ли бы он ей для операции. Нотеперь, так или иначе, дело было сделано, самая острая боль осталасьпозади, а главное - извлечен осколок, который едва не оставил его безноги...

   - Спасибо, доктор, большое...

   - Не за что. Бог отблагодарит. Да вон Барановская. А ну, гражданка,гоните десяток яиц, - с нарочитой грубоватостью сказала Евсеевна изасмеялась.

   - Яиц нет, всего одна курочка осталась, но чего-нибудь поищу, -подхватилась хозяйка. Однако Евсеевна тут же остановила ее грубым голосом:

   - Ладно, не старайтесь! Обойдусь без яиц. Вон у вас есть кого яйцамикормить.

   Нещадно дымя самокруткой, она повернулась к двери, но, прежде чемвыйти, вынула изо рта цигарку.

   - Ну, поправляйся. На днях загляну. Перевязка потребуется.

   Он кивнул на прощание, и обе женщины вышли, впереди самоувереннаяЕвсеевна, за ней черной мышкой бесшумно прошмыгнула его хозяйка. Агеевостался один. В сарайчике потемнело, лучи в щелях исчезли, солнце,наверно, повернуло за угол. Нога зверски болела от колена до верхушкибедра, но теперь появилась надежда, и он думал, что, может, еще как-нибудьобхитрит судьбу и вырвется из ее кровожадных когтей.

  

  

   Остаток того дня он мучительно боролся с болью, которая властноохватила всю ногу - от стопы до бедра. Его стало познабливать - похоже,начинался жар. Кажется, так не болело даже в первые часы после ранения,или, быть может, в горячке разгрома он не замечал боли, все время находясьв действии, в лихорадочной смене событий. Теперь же события отошли впрошлое, Агеев обрел хотя и тягостный, но все же относительно безопасныйпокой, и потревоженная рана отозвалась резкой злой болью. После уходаЕвсеевны он глубже натянул на себя кожушок и так и лежал в полудреме,временами содрогаясь от озноба. Дверь несколько раз тихонькоприотворялась, но он не раскрывал глаз, и дверь опять бесшумно затворялась- тетка Барановская не хотела его тревожить. Однажды, раскрыв глаза, он