Карьер, часть 1

глаза залепило, и снова огонь по всей пойме. Тут уж и наши ударилиминометы по их передку, гудит и трещит, вся округа ходуном ходит. Но чтоделать нам? Сидим на минном поле, это и дураку ясно. А где теперь тотпроход? Не встанешь, не оглядишься. И тут, на беду, край неба-светлеет всебольше - светает. Вот влезли, так влезли. Влопались!

   Полежали так, трошки оклемались, поворачивается Ящерицын, что передомной полз, боец из захвата, кивает: к Енакаеву, мол. Вперед, мол! Что ещеза такое, думаю, под огнем перестраиваться, нашел время. Но делать нечего,пополз. Енакаев лежит в болоте, сам в грязи весь, рядом на палатке "язык".Енакаев сдавленно шепчет: "Семенов, вперед! Доставай финку и вперед!"Говорю: "А прикрытие?" - "Вперед!" - шипит и финкой трясет перед мордой,мол, посмей отказаться! Ну что ж, думаю, все ясно. Хотя по уставу я теперьдолжен быть сзади, но коль на мины налезли, то, конечно, Семенов, вперед!Семенов подрывайся, а Енакаев "языка" доставит. В целости и сохранности.

   Делать, однако, нечего, пополз. С обиды финкой в кочки ширяю по самуюрукоять, вроде ничего - мягкая травянистая пойма. Прополз так, может,метров сто пятьдесят, как вдруг под ножом что-то твердое. Воткнул лезвие ибоюсь выдернуть - черт ее знает, а вдруг рванет! И что делать? Обернулся,мина - шепчу. Енакаев машет, пригнувшись, мол, бери в сторону. Раз воткнулфинку, второй, а третий уже не успел. Как в прорву огненную... Со всегомаха. Только звон пошел куда-то, все дальше, дальше, и все стихло...

   - Рвануло-таки?

   - Рвануло. И что удивительно - боли никакой не почувствовал. Вродепридавило чем. И расплющило. Такое чувство. Слушай! - сказал вдруг Семен,сгоняя с лица выражение тягостной озабоченности. - Давай слетаю еще заодной! А то что на сухую баить...

   - А не хватит? - усомнился Агеев. - И дождь...

   - Дождь перестает. Ну точно, реже стал, - сказал Семен, отстраняяпарусину на входе.

   Дождь еще сыпал, хотя, может, и не такой, как прежде, поток на землевозле палатки заметно иссякал, оставляя на траве намытые космы мусора,травяного сора, песка. Агеев понимал, что отговаривать в такой момент -напрасное дело. Семена теперь не остановишь. Он вылез из палатки и далвылезти гостю.

   - Я счас! Айн момент... - бросил Семен на ходу, одной рукой накидываяна плечи жесткий, непослушно вздувшийся на ветру кусок полиэтилена.

   Дожидаясь Семена, Агеев сидел в палатке у входа, глядел, как в мокройтраве пляшут, снуют чуть поредевшие струи дождя, и думал: хорошо это илиплохо, такое вот свойство человека - просто и открыто рассказать о себепервому встречному, подробно, обо всем, без утайки. Даже если где-либо исам выглядишь не очень похвально, если где и ошибся. Конечно, попрошествии стольких лет можно позволить не очень щепетильничать ссобственным прошлым, но все же. Он так не умел. Для него стоило немалыхусилий над собой по приезде в этот поселок объяснить по необходимости свойинтерес к какому-то заброшенному карьеру, да и вообще свое отношение кпоселку тех давних, военных лет. Всегда в подобного рода объяснениях естьчто-то от неправды или претензии на что-то почти незаконное. Чужому и