Карьер, часть 1

рядом тоже что-то по-немецки прогергетал, и этот лезет руками мне подбушлат, в карманы. А там пусто, махорки полпачки было, даже спичек не взял- все перед поиском в роте оставил. Шарит он этак, лежа рядышком, думаю,услышит, что живой, и прикончит. А вот не услышал, еще что-то сказалтихонько другому, забрали они мой автомат, отброшенный поодаль взрывом,поползли куда-то. Может, к нашим, может, к своим. А я после страха и болиснова нырнул в беспамятство. Вроде бы даже и помер, не знаю.

   - Скверная ситуация, - сказал Агеев, когда Семен замолчал. А тотвыглянул из палатки, вроде прислушался к чему-то снаружи или, скорее, ктому, что шло изнутри, из его растревоженной памяти, и сделал непонятныйжест все той же, свешенной с колена рукой.

   - Самое скверное еще впереди. Ты слушай... Черт его знает, до сих порне понял, сколько я там пролежал. Несколько дней, наверно. Потомподсчитывал, подсчитывал и сбился, не могу поверить. Получается, вродешесть дней и ночей. Как только не околел. Кровью не сплыл. Не подох. Новот снова очнулся, слышу, голоса. Да уже ясно, свои, гуторят смелей, ирусский маток послышался. И светло, раннее утречко вроде. Хочуповернуться, чтоб увидеть, где они, мои спасители, что-то передо мной ихне видно. И не могу повернуться - все примерзло к земле. И снежок лежит нагруди, на губах и не тает. Я крикнуть хочу, и опять ни черта, вздохнуть немогу даже. Вот дела! Ни тпру, ни ну. А они, слышу, гуторят: "Бердников,того, в бушлате, стащи!" - "Ну да, - отвечает этот Бердников. - На минахлежит". - "Мина взорвалась, вон ямка за ним". - "Одна взорвалась, такразве она одна тут? "Кошку" давай!"

   Бог ты мой, думаю, это ж они меня за мертвеца считают и теперь "кошкой"стаскивать будут. Что ж это такое... Но боль такая и слабость, и светбелый меркнет, то появится, то исчезнет. И воздуху в груди нет - пусто.Что тут поделаешь? Пусть тащат, взрывают, скорее бы. Чтоб долго немучиться...

   И что ты думаешь, подполз этот Бердников или еще кто, зацепил "кошкой"- крюк этакий у них (это ж саперы были) на веревке, - и как рванут... Аподцепили за тот самый бок, почти в рану вогнали... Я как взвою, откуда иголос взялся. Хотя мне так показалось, что взвыл, они потом говорили, какнесли на палатке, что застонал, они услышали. А мне сдалось, взвопил.

   Ну, и отвоевался на том. Шесть месяцев в госпиталях, последние тримесяца под Москвой лежал. Потом - по чистой - домой. А дома-то нет. И рукинет. Инвалид в двадцать шесть лет. Но жить надо, что сделаешь... И вот,гляди ты, до шестидесяти четырех дожил. А Енакаева там за пригорочкомзакопали. Потом лейтенант говорил из нашего полка. В госпиталевстретились.

   - Да-а... На войне всегда трудно угадать, где напорешься, а гдепронесет, - сказал Агеев.

   - Потому и не угадывай. Не хитри. Все равно война хитрее тебя. Ее неперехитришь.

   Дождь все не переставал, хотя первоначальный напор его заметно ослаб,на промокшую землю с неба сыпались некрупные капли, ветер вроде утих, ибыло, в общем, не холодно. Однако Агеев, слушая невеселый рассказ Семена,несколько раз с беспокойством подумал о карьере: хотя бы не залило.